Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 54

на стыд.

— Мария Сергеевна, — сказал он тихо.

Я повернулась.

— Да?

— Я могу... если понадобится, я могу подтвердить, что папка Олеси в сейфе. И что распоряжение по клинике было. Не знаю, как официально. Но могу.

Он говорил быстро, пока Александр был в коридоре.

Мокеев услышал. Подошел.

— Никита, не отвечайте сейчас под давлением момента. Если будете готовы дать письменные пояснения, свяжитесь со мной отдельно. Без спешки.

Никита кивнул.

— Хорошо.

— И не обсуждайте это с Александром Николаевичем без необходимости.

Никита почти улыбнулся.

— Он сам обсудит.

— Тогда хотя бы не добавляйте лишнего.

Когда Александр вернулся, Никита снова стал каменным.

Но что-то уже изменилось.

Не только в нем.

В комнате стало меньше власти Александра.

Не потому что кто-то победил.

Потому что факты начали занимать места за столом.

После перерыва разговор стал жестче.

Самарин пытался вернуть встречу к деньгам и конфиденциальности. Мокеев спокойно требовал документы. Александр несколько раз вмешивался, но каждый раз упирался в одно и то же:

— Это не предмет встречи.

Сначала эти слова произносил Мокеев.

Потом я.

Один раз — Олеся.

Когда Александр сказал:

— Я пытаюсь сохранить для дочери хоть что-то нормальное,

она ответила:

— Не мной, пожалуйста. Это не предмет встречи.

Я увидела, как у него дернулся взгляд.

Больно.

Но, может быть, нужно.

К концу встречи никаких соглашений не подписали.

И это оказалось победой.

Не красивой.

Не громкой.

Просто мы не отдали дом за обещание тишины. Не согласились на деньги вместо документов. Не позволили назвать контроль заботой, а отказ от прав — разумным выходом.

Самарин собрал бумаги.

— Мы подготовим обновленное предложение после описи сейфа и получения части документов.

— Ждем, — сказал Мокеев.

Александр поднялся последним.

Он посмотрел на меня.

Потом на Олесю.

— Я хотел бы поговорить с дочерью.

Олеся сжала мою руку, но ответила сама:

— Не сейчас.

— Когда?

— Когда ты сможешь говорить со мной, а не через меня.

Он опустил глаза.

— Хорошо.

Я не знала, чего стоило ему это «хорошо».

Но он сказал.

И ушел без приказа.

Никита задержался на секунду у двери.

— До свидания.

— До свидания, Никита, — сказал Мокеев.

Когда дверь закрылась, я вдруг почувствовала такую усталость, что захотелось лечь прямо на пол.

Мокеев собрал наши копии в папку.

— Вы хорошо держались.

Олеся тихо сказала:

— Все сегодня хорошо держались, кроме документов. Они просто лежали и побеждали.

Я рассмеялась.

Даже Мокеев улыбнулся.

— Документы часто недооценивают, — сказал он.

Потом стал серьезным.

— Маша, теперь они понимают, что вы не согласитесь на быстрый отказ. Давление может усилиться. Но сегодняшняя встреча важна. У нас есть предварительное согласие по описи сейфа, зафиксирована попытка неофициального урегулирования через Виолетту, обозначены спорные активы, и есть свидетель, который может подтвердить отдельные обстоятельства.

— Никита?

— Возможно. Если решится.

Олеся спросила:

— А если не решится?

— Тогда будем работать с тем, что есть. Но иногда достаточно того, что человек перестал выполнять поручения молча.

На улице после встречи было светло и холодно.

Мы с Олесей вышли из здания и остановились у ступеней.

— Поедем домой? — спросила она.

Домой.

Она сказала это про мамину квартиру.

Я сделала вид, что просто поправляю шарф.

— Поедем.

— Только давай зайдем в магазин. У тебя дома нет ничего нормального.

— Есть гречка.

— Я сказала нормального.

— Олеся.

— Мам, после битвы с адвокатами люди имеют право на котлеты.

Я рассмеялась.

— Хорошо. На котлеты.

Мы пошли к остановке.

Телефон завибрировал уже в автобусе.

Александр.

Я не ответила.

Пришло сообщение:

«Ты довольна?»

Я посмотрела на экран.

Олеся заглянула через плечо.

— Не отвечай.

— Не буду.

Через минуту еще одно:

«Документы не заменят двадцать лет.»

Я долго смотрела на эту фразу.

Потом переслала Мокееву.

Олеся положила голову мне на плечо.

— А что заменит?

— Ничто.

— Тогда зачем все это?

Я убрала телефон в сумку.

— Не заменить. Разобрать честно.

Она кивнула.

Автобус ехал медленно, дергался на светофорах. У окна стояла женщина с пакетом картошки, мальчик в школьной форме играл на телефоне без звука, пожилой мужчина дремал, прижав подбородок к шарфу.

Обычные люди после обычных дел.

А у меня в сумке лежали копии документов, от которых зависело, смогу ли я выйти из брака не просительницей, а человеком с правами.

Дома Олеся действительно заставила меня купить фарш, лук и хлеб.

— Будут котлеты, — сказала она. — Бабушка делала с хлебом в молоке?

— Да.

— Значит, делаем так.

Мы готовили вместе. Она резала лук и плакала, сначала от лука, потом от смеха, потому что резала ужасно. Я мешала фарш, вспоминала мамины пропорции, спорила с Олесей, сколько соли надо. В какой-то момент кухня наполнилась запахом жареного мяса, и квартира стала почти живой.

Не убежищем.

Не временным пунктом между судом и работой.

Живой.

Когда котлеты были готовы, Олеся поставила на стол тарелки и сказала:

— Знаешь, что я поняла сегодня?

— Что адвокаты скучные?

— Это тоже. Но нет.

Она села напротив.

— Папа привык, что вокруг него все двигаются, когда он начинает злиться. А сегодня никто не двигался. Даже Никита. И он не знал, что делать.

Я подумала.

— Знал. Просто не смог сделать привычное.

— Потому что были документы?

— Потому что были документы. И люди, которые не испугались сразу.

Олеся взяла вилку.

— Я тоже испугалась.

— Я тоже.

— Но не подвинулась.

Я улыбнулась.

— Да.

Она отрезала кусок котлеты, попробовала.

— Пересолили.

— Это ты солила.

— Значит, бабушкина кровь во мне слабее, чем хотелось.

Мы засмеялись.

Телефон лежал на подоконнике. Александр больше не писал.

Может быть, говорил с адвокатом.

Может быть, с Виолеттой.

Может быть, сидел в своем кабинете и смотрел на сейф, который впервые за много лет перестал быть просто его.

Я не знала.

И впервые за день не хотела знать немедленно.

У меня были котлеты, дочь за столом, папка документов в сумке и ясное понимание: приказ сильнее, пока ему нечего противопоставить.

Сегодня у нас было что противопоставить.

Не крик.

Не месть.

Не красивую фразу.

Документы.

Факты.

И руку дочери, которая не отпустила мою под столом.

ГЛАВА 14. Слишком поздно

После встречи у Мокеева Александр исчез на четыре дня.

Не писал.

Не звонил.

Не присылал Никиту.

Не передавал деньги, угрозы, просьбы и «разумные предложения».

Сначала я ждала подвоха. Проверяла телефон чаще, чем хотела признавать. В фонде каждый звонок с незнакомого номера заставлял сердце дергаться. Дома я ловила себя на том, что прислушиваюсь к подъезду, хотя у двери был новый замок, цепочка и дядя Валера, который теперь почему-то выходил курить ровно в то время, когда я возвращалась с работы.

— Совпадение, — сказал он на третий вечер, стоя у подъезда с сигаретой.

— Вы три дня подряд совпадаете, Валерий Петрович.

— У меня режим.

— Курительный?

— Охранный.

Он сказал это так буднично, что я не стала спорить.

Олеся жила то у меня, то у подруги, то уезжала на пары. К отцу не возвращалась ночевать, но отвечала ему на сообщения. Коротко. Без отчетов. Я не вмешивалась, хотя иногда хотелось спросить: что он пишет, как она отвечает, злится ли, просит ли, давит ли. Потом останавливала себя.

Не через дочь.

Это правило теперь было важнее любопытства.

В фонде проект с клиникой удалось частично спасти. Павел