Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 51

К оглавлению

помощь.

Голос у него сорвался.

Он быстро отвернулся.

— Я не святой. Я много чего делал, потому что работа. Но это... я не хочу.

Я посмотрела на конверт в его руках.

— Деньги тоже вернете?

— Да.

— И что скажете?

— Что вы отказались.

— А про остальное?

Он поднял глаза.

— Скажу, что не получилось поговорить.

— Он поймет.

— Возможно.

— Вам будет плохо.

Никита усмехнулся.

— Мне уже не очень хорошо.

В дверях появился Павел.

Не вошел до конца.

— Маша?

Я повернулась.

— Павел Андреевич, можно вас на минуту?

Никита напрягся.

— Я не хочу...

— Спокойно, — сказала я. — Вы сами сказали: это уже не только личное.

Павел вошел, закрыл дверь не полностью, оставил щель.

— Что случилось?

Я посмотрела на Никиту.

— Повторите то, что сказали мне. Только факты.

Никита побледнел сильнее.

Но повторил.

Не все подробности про Виолетту. Только главное: Александр попросил узнать, что фонд собирается делать по клинике, кто участвует в проекте и какие документы готовит Мокеев.

Павел слушал без единого вопроса. Только в конце спросил:

— Вы готовы подтвердить это письменно, если понадобится?

Никита замер.

Вот тут страх в нем стал настоящим.

— Я... не знаю.

Павел кивнул.

— Честный ответ. Тогда пока ничего не пишите. Но если вы действительно не хотите участвовать, не возвращайтесь сюда с такими поручениями. И не пытайтесь получать информацию через сотрудников фонда. В следующий раз я оформлю это официально.

— Понимаю.

— Конверт заберите.

Никита посмотрел на меня.

Я кивнула.

Он встал.

— Мария Сергеевна, простите.

— Никита.

Он остановился.

— Спасибо, что сказали.

Он сжал губы, кивнул и вышел.

Через окно я видела, как он остановился у ресепшена, что-то коротко сказал Свете, потом вышел на улицу. Конверт все еще был у него в руке.

Павел стоял рядом молча.

— Ну вот, — сказала я. — Теперь я точно проблема фонда.

— Нет.

— Павел Андреевич.

— Маша, нет. Проблема фонда сейчас — внешнее давление на проект. Вы сотрудник, через которого мы это увидели.

— Очень удобная формулировка.

— Рабочая.

Я устало улыбнулась.

— Вы всегда так делаете?

— Как?

— Убираете из хаоса лишнюю драму.

— Не всегда получается.

Он сел напротив.

— Сейчас главное: вы не общаетесь с Александром по клинике, по документам и по деньгам. Вообще. Никита, если появится, через ресепшен. Все, что касается фонда, фиксируем. Все, что касается развода, через Мокеева.

— Я понимаю.

— И еще. Вы сегодня можете уйти раньше.

— Не хочу.

Он посмотрел на меня без нажима.

— Почему?

— Потому что если уйду, буду сидеть дома и ждать следующего удара. Здесь хотя бы есть таблицы.

Павел кивнул.

— Тогда таблицы. Но без геройства. В шесть уйдете.

— Это приказ?

— Ограничение переработки.

— Звучит как приказ.

— Тогда просьба руководителя, который не хочет завтра получить сотрудника без сна и с ошибками в трех списках.

Я впервые за день улыбнулась нормально.

— Так лучше.

В пять вечера позвонил Александр.

Я не ответила.

Через минуту пришло сообщение:

«Никита сказал, ты отказалась от денег.»

Потом второе:

«Гордая бедность тебе не идет.»

Я показала телефон Павлу.

Не чтобы он решил, что делать.

Чтобы зафиксировать факт.

Он прочитал и вернул.

— Мокееву.

— Уже.

Я переслала сообщение Дмитрию Андреевичу.

Ответ:

«Не отвечать.»

Я не ответила.

Еще через десять минут:

«Ты работаешь за копейки, живешь в старой квартире и при этом отказываешься от помощи мужа. Это не независимость, Маша. Это упрямство.»

Я читала и чувствовала, как слова ищут старые входы.

Копейки.

Старая квартира.

Помощь мужа.

Упрямство.

Каждое слово знало, куда бить.

И все же я не ответила.

В шесть Павел сам вышел в холл.

— Я провожу вас до такси.

— Я могу доехать на автобусе.

— Сегодня лучше такси. За счет фонда не получится, за мой счет — вы обидитесь. Поэтому считайте, что это аванс за переработку, которую я запретил, но вы все равно сделали.

— Павел Андреевич.

— Маша, спорить будем завтра. Сегодня вы устали.

Я хотела возразить.

Потом увидела в стекле свое отражение: серое лицо, сжатые губы, плечи подняты. Он был прав.

— Хорошо.

Олеся вышла из комнаты волонтеров с рюкзаком.

— Я с мамой.

— Конечно, — сказал Павел.

На улице было темно и сыро. Такси подъехало быстро. Павел открыл дверь не как кавалер, а просто чтобы Олеся успела сесть с рюкзаком. Я села рядом.

— Завтра к десяти? — спросила я.

— К десяти. И Маша.

— Да?

— Сегодня вы ничего не должны решать. Ни про Александра, ни про Никиту, ни про фонд. Доедете, поедите, поспите.

Олеся из машины сказала:

— Я прослежу.

Павел кивнул ей серьезно.

— Тогда я спокоен.

Машина тронулась.

Олеся смотрела в окно, потом тихо сказала:

— Никита приходил из-за папы?

Я не стала врать.

— Да.

— Папа совсем уже?

Фраза была грубая, подростковая, но в ней было больше усталости, чем злости.

— Он давит, — сказала я.

— На тебя?

— На меня. На фонд. На Мокеева. Через людей.

Олеся закрыла глаза.

— Я думала, после вчера он остановится.

— Я тоже хотела бы.

— А он не остановится?

Я посмотрела на темные улицы за стеклом.

— Не сразу.

Дома мы молча разогрели рис и курицу. Олеся действительно проследила, чтобы я поела. Потом забрала у меня телефон и положила на верхнюю полку шкафа.

— До утра.

— Олеся.

— Нет. Если что-то срочное, мне позвонят. Я взрослая, помнишь?

Я не стала спорить.

Села за стол, положила голову на руки и впервые за день позволила усталости накрыть меня полностью.

Олеся подошла, накрыла мои плечи пледом.

Тем самым старым? Нет. Другим. Маминым, клетчатым, колючим.

— Мам.

— Что?

— Я боюсь за тебя.

— Я тоже.

— Это не ответ.

Я подняла голову.

— Я боюсь, но я не одна. У меня есть ты. Есть Мокеев. Есть работа. Есть люди, которые видят факты.

— И Павел.

Я посмотрела на нее.

Она не улыбалась. Не дразнила.

Просто сказала.

— И Павел как руководитель, — ответила я.

— Пока как руководитель, — сказала Олеся и ушла мыть тарелки.

— Олесь.

— Что?

— Не начинай.

Она обернулась и впервые за тяжелые сутки улыбнулась почти по-настоящему.

— Это семейная фраза. Давай выкинем.

Я рассмеялась.

Коротко, хрипло.

— Давай.

Ночью Александр написал еще три раза.

Я увидела утром, когда Олеся вернула телефон.

«Ты не понимаешь, какие люди вокруг тебя.»

«Бондарев не будет отвечать за последствия.»

«Последний раз предлагаю решить все спокойно.»

Я переслала все Мокееву.

Потом открыла рабочий чат фонда.

От Павла было сообщение в общей группе:

«По клинике работаем по плану Б. Маша, список критичных случаев возьмите первым делом. Света, альтернативы. Лена, бюджет. Без паники.»

Без паники.

Я встала, умылась, сварила кофе.

Олеся сидела на кухне в моем свитере и ела творог прямо из пачки.

— Сегодня в фонд? — спросила она.

— Да.

— Я в университет. Потом к тебе.

— Хорошо.

Она помолчала.

— Мам, если папа попросит встретиться, что мне делать?

— Если хочешь — встречайся. Если не хочешь — не встречайся. Только не оставайся с ним наедине, если чувствуешь, что он будет давить.

— Он мой отец.

— Я знаю.

— Но ты права.

Она сказала это тихо, будто сама себе.

Потом добавила:

— Ненавижу, что ты права.

— Я тоже иногда.

Мы вышли вместе.

На улице было мокро после ночного дождя. Дворник ругался с листьями