Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 47

смей так говорить о моей жене». Пусть уже не жене, пусть бывшей, пусть женщине, с которой он разводится. Но все равно — о Маше. О ее матери.

Но Виолетта не отступила.

— Она стала другой. Вы сами это видите. Раньше она понимала, где семья, а где чужие люди. Теперь у нее Мокеев, Бондарев, фонд, какие-то новые принципы. Она не думает, как это отражается на вас.

— Хватит.

— Нет, не хватит. Потому что пока вы вспоминаете, какой суп она варила двадцать лет назад, она передает юристу документы и позволяет вашей дочери смотреть на вас как на виноватого.

Стул резко отодвинулся.

Олеся вздрогнула.

— Я сказал, хватит.

В голосе Александра было то, что дочь знала с детства: еще шаг — и разговор закончится приказом.

Но Виолетта, видимо, знала его иначе.

Или считала, что уже имеет право не останавливаться.

— Вы не сможете вернуть ее, если будете все время жалеть. Она ушла. Она сама выбрала. А теперь делает вид, что ее вытолкнули. Это удобно, Александр Николаевич. Очень удобно.

Олеся слышала, как отец прошелся по кабинету. Шаги тяжелые, короткие. Так он ходил, когда сдерживался.

— Вы не знаете Машу.

— Знаю достаточно.

— Нет.

— Тогда скажите, почему она молчала все эти годы? Если ей было так плохо, почему оставалась? Почему принимала дом, положение, вашу защиту? Почему не ушла раньше?

Олеся задержала дыхание.

Этот вопрос она сама задавала мне.

Почти теми же словами.

И теперь ей стало стыдно так резко, что она отступила на ступеньку ниже.

Александр ответил не сразу.

— Потому что я не слышал, — сказал он наконец.

Тишина после этих слов стала другой.

Олеся подняла глаза.

Она никогда не слышала от отца ничего похожего.

Не «она преувеличивает».

Не «она устала».

Не «она не понимает».

Я не слышал.

Виолетта тоже, кажется, не ждала.

— Вы сейчас берете на себя лишнее, — сказала она уже мягче.

— Я сам решу, что беру.

— А я тогда зачем здесь?

Вопрос прозвучал слишком быстро. Слишком лично.

Олеся снова застыла.

Она вдруг поняла, что стоит на лестнице не между родителями, а рядом с чужой женской обидой, которой в этом доме давно дали кресло, кофе, место у камина и право спрашивать: «А я тогда зачем?»

Александр молчал.

Это молчание было хуже ответа.

Потому что он не сказал: «Вы здесь по работе».

Не сказал сразу.

— Виолетта Сергеевна, — произнес он наконец, и голос стал официальным, — вы здесь потому, что занимаетесь мероприятиями и связями фонда. Давайте не смешивать.

— Не смешивать? — она почти рассмеялась. — Это вы сейчас мне говорите?

Олеся услышала, как на стол поставили чашку. Резко, но не разбили.

— После всего, что я для вас делала? После всех вечеров, звонков, поездок, этих бесконечных приемов, где ваша жена стояла рядом как символ, а работала я?

Олеся прикрыла рот рукой.

Вот оно.

Не постель. Не признание. Не доказательство измены в том смысле, который легче всего понять.

Хуже.

Виолетта говорила о моем месте как о рабочем кресле, которое она давно заслужила.

— Осторожнее, — сказал Александр.

— Нет. Вы все еще думаете, что она вернется, если вы будете достаточно благородны. Не вернется. Она уже стоит рядом с Бондаревым, а вы все прячете ее плед в гостиной, как будто это что-то изменит.

— Плед не трогать.

Фраза прозвучала глухо.

Олеся вдруг заплакала.

Без звука.

Слезы просто пошли по щекам, и она не сразу поняла почему.

Может быть, из-за пледа.

Может быть, потому что в этой нелепой, маленькой защите отца было больше правды, чем во всех его объяснениях за последние недели.

Может быть, потому что она наконец увидела: я не выдумала. В доме действительно была другая женщина, которая не просто помогала. Она уже считала, что вправе решать, что убрать из гостиной, кому принадлежит место, кого стоит жалеть, кого возвращать, а кого — отодвинуть.

Олеся сделала шаг назад.

Ступенька скрипнула.

В кабинете замолчали.

— Кто там? — спросил Александр.

Олеся не ответила.

Она развернулась и почти сбежала вниз.

Не в свою комнату.

Не за кофтой.

К выходу.

— Олеся! — голос отца догнал ее уже в холле.

Она схватила куртку, но рукав вывернулся, и она никак не могла попасть рукой. Дурацкая мелочь. Потом она говорила, что именно из-за этого чуть не сорвалась на крик.

Александр вышел на лестничную площадку второго этажа.

— Олеся, стой.

Она наконец надела куртку.

— Не хочу.

— Ты что-то слышала?

— Достаточно.

Он спустился быстро.

Виолетта появилась за его спиной. Бледная, но уже собранная. Она сразу поняла, что случилось, и это окончательно добило Олесю.

Потому что невиновный человек сначала спрашивает, что произошло.

А Виолетта сразу начала считать последствия.

— Олеся, — сказала она мягко, — вы неправильно поняли.

Олеся резко повернулась.

— А вы не говорите со мной.

Виолетта замолчала.

Александр сказал:

— Дочь, пройдем в кабинет.

— Нет.

— Нужно поговорить спокойно.

— Я не хочу спокойно.

Он сжал губы.

— Не устраивай сцену.

Олеся коротко рассмеялась.

Не весело.

— Серьезно? Это первое, что ты мне скажешь?

Александр будто сам услышал себя.

— Я не так выразился.

— Ты всегда не так выражаешься, когда человеку больно.

Он замер.

Виолетта тихо сказала:

— Я, пожалуй, уйду.

— Да, — ответила Олеся. — Пожалуй.

Александр бросил на Виолетту такой взгляд, что она больше ничего не сказала. Прошла в гостиную за сумкой, потом к двери. Олеся отступила, чтобы не стоять рядом.

Когда дверь за Виолеттой закрылась, в доме стало слишком тихо.

Александр подошел к дочери.

— Олеся, послушай меня.

— Нет, теперь ты послушай.

Он остановился.

Не привык.

Она тоже не привыкла. Голос дрожал, но она продолжила:

— Я все это время думала, что мама сорвалась. Что она приревновала, накрутила себя, что вы взрослые люди и она зачем-то все усложнила. А сейчас я услышала, как эта женщина говорит о маме в ее доме. О ее месте. О ее пледе. О том, что мама была символом, а она работала. И ты стоял и объяснял не сразу. Опять не сразу.

Александр побледнел.

— Это не так просто.

— Да я уже поняла, что у вас все не просто! — сорвалась Олеся. — Только почему всегда мама должна была понимать сложность, а ее никто не понимал?

Он молчал.

Олеся вытерла щеки рукавом.

— Ты говорил, что она под влиянием. Что ее используют. Что она не справится. Что она стала не собой. А может, она просто перестала быть той, которая всем удобна?

— Олеся.

— Нет. Я не хочу сейчас. Правда не хочу. Я поеду к маме.

— Я отвезу.

— Нет.

— Не говори глупостей. На улице дождь.

— Я вызову такси.

— Я твой отец.

— А я не вещь, которую надо довезти.

Он отступил на полшага.

Такая простая фраза. Почти моя. Но теперь ее сказала она.

Александр услышал.

И, кажется, впервые понял, как далеко все зашло.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Вызови такси. Но напиши, когда доедешь.

Олеся кивнула.

— Напишу.

— И Олесь.

Она остановилась у двери.

— Что?

— Я не хотел, чтобы ты это услышала.

Она посмотрела