Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна - Страница 46

это нормально, потому что у папы работа. Но сегодня…

Она замолчала.

Я не торопила.

— Сегодня утром она сказала домработнице, что в гостиной лучше убрать твой плед, потому что «Мария Сергеевна уже забрала личное». Я услышала случайно.

У меня похолодели руки.

Мой старый плед.

Тот самый, который Александр считал некрасивым. Тот, который я все-таки оставила в гостиной, потому что он был теплый, мягкий, настоящий. Я забрала вещи, но плед оставила. Не специально. Просто забыла или не посчитала важным.

Виолетта посчитала.

— И что домработница? — спросила я.

— Спросила у папы. Он сказал: «Пусть лежит». Потом ушел в кабинет.

Я смотрела на Олесю и не знала, что чувствую.

Боль.

Усталость.

И странную, совсем ненужную благодарность за то, что Александр не дал убрать плед.

Глупо.

Плед не равен уважению.

Но иногда сердце цепляется за любую мелочь, даже когда разум давно собрал документы на развод.

— Мам, — сказала Олеся осторожно, — а она правда хочет занять твое место?

Я не ответила сразу.

Раньше я сказала бы: не знаю. Не хочу додумывать. Это между взрослыми.

Но Олеся уже слышала и видела достаточно, чтобы ложная осторожность стала новой неправдой.

— Думаю, да, — сказала я. — Только, возможно, она сама называет это иначе.

Олеся кивнула.

Не удивилась.

— Папа этого не видит?

— Может быть, видит. Может быть, ему удобно не видеть.

— А если он правда ничего с ней не…

— Олеся, я не знаю.

— Но это уже не главное?

Я посмотрела на нее.

Она повторила мои слова.

Не как обвинение.

Как понимание, которое еще больно держать.

— Да, — сказала я. — Уже не главное.

Олеся опустила глаза.

— Я злюсь на тебя меньше.

Фраза была неловкая, честная, девятнадцатилетняя.

Я улыбнулась.

— Это хорошо?

— Не знаю. Немного предательство папы.

— Нет. Твои чувства не предательство.

— Он так не думает.

— Возможно.

— Но я устала быть его слушателем.

Я молчала.

Олеся взяла пирожное пальцами, откусила маленький кусок.

— Он говорит о тебе постоянно. Не прям ругает. Просто… все время. Что ты не понимаешь. Что ты под влиянием. Что ты стала резкая. Что Бондарев. Что Мокеев. Что работа. Что квартира. Я сначала слушала, а потом поняла, что он как будто разговаривает не со мной, а через меня с тобой.

Я закрыла глаза.

Почтовый ящик.

Она сама сказала.

И сама увидела.

— Ты сказала ему? — спросила я.

— Сегодня сказала. Он обиделся.

— Что именно сказала?

— Что я не его секретарь и не твоя разведка.

Я открыла глаза.

Олеся смотрела на меня почти виновато.

Я не выдержала и рассмеялась.

— Что?

— Ничего. Просто это была хорошая фраза.

— Твоя.

— Наша.

Она тоже улыбнулась.

Впервые за долгое время мы сидели на кухне не как две стороны семейного суда, а как мать и дочь. Между нами все еще было много боли, недоговоренного, обид. Но появилась маленькая тропинка. Узкая. Скользкая. Зато своя.

Я достала тарелки.

— Чай будешь?

— Буду. И ты поешь пирожное. А то у тебя вид женщины, которая опять решила жить на чае и правоте.

— Правота калорийная?

— Нет. Поэтому ешь.

Я поставила чайник.

За окном темнело. В батарее щелкала вода. На столе лежала коробка с пирожными, рядом аптечный пакет с прокладками для крана и папка Мокеева.

Обычный вечер после странного дня.

— Мам, — сказала Олеся, когда я наливала чай, — а что теперь будет с этой бумажкой от Виолетты?

— Мокеев подготовит ответ жестче. Будут официальные запросы по имуществу.

— Папа разозлится.

— Да.

— Ты боишься?

Я поставила перед ней кружку.

Подумала.

— Да.

— Но все равно?

— Но все равно.

Она кивнула.

— Я, наверное, тоже боюсь.

— Чего?

— Что если начну видеть все, то уже не смогу обратно не видеть.

Я села напротив и взяла ее руку.

— Это правда страшно.

— А легче потом будет?

Я не стала врать.

— Не сразу.

— А потом?

— Потом честнее.

Олеся сжала мои пальцы.

— Честнее тоже не всегда легче.

— Знаю.

Мы пили чай с пирожными, и я впервые за день почувствовала не победу, а другое.

Твердость.

Виолетта сделала ошибку не потому, что принесла бумагу.

А потому, что решила: если женщина долго молчала, ее можно убедить молчать выгоднее.

Но я уже знала цену тишины.

Слишком высокую, чтобы снова покупать ее за собственную жизнь.

ГЛАВА 11. Дочь видит правду

Олеся увидела не то, что я хотела бы ей показать.

И не то, что Александр хотел бы скрыть.

Она просто вернулась домой раньше обычного.

В этом потом и была вся жестокая простота. Никаких подслушанных заговоров за тяжелыми дверями, никаких случайно найденных любовных писем, никаких театральных признаний. Дочь пришла в дом отца в четыре часа дня, потому что у нее отменили последнюю пару, разболелась голова и она хотела забрать теплую кофту из своей комнаты.

Дом встретил ее тишиной.

Не пустотой. Именно тишиной, в которой кто-то есть, но старается не шуметь.

Олеся вошла своим ключом. В холле пахло свежими цветами и кофе. На консоли стояла новая композиция из белых роз и эвкалипта. Не моя. Я такие не ставила: слишком холодные, слишком гостиничные. Раньше там стояла широкая керамическая чаша, куда Олеся в детстве складывала каштаны, фантики, камешки и прочие сокровища, которые я не разрешала выбрасывать.

Теперь чаши не было.

Олеся сняла куртку, повесила ее в шкаф и заметила на нижней полке женскую сумку.

Черную. Маленькую. Дорогую.

Не мою.

Она потом сказала, что сначала даже не подумала о Виолетте. Решила: кто-то из гостей, помощница, человек по делам. В доме Александра всегда появлялись чужие вещи: портфели, папки, мужские пальто, букеты, коробки с документами. Его жизнь давно была проходным двором для людей, которых нужно было принимать с правильным лицом.

Олеся поднялась наверх.

На лестнице услышала голоса.

Не громкие.

Из кабинета Александра.

Она остановилась не потому, что хотела слушать. Просто услышала свое имя.

— Олеся уже начинает задавать вопросы, — говорила Виолетта.

Олеся замерла на ступеньке.

Голос Виолетты был спокойный, деловой. Без той мягкой вежливости, с которой она разговаривала со мной. Так говорят не с чужим мужчиной, а с человеком, чьи привычки давно знаешь.

— Я разберусь с Олесей, — ответил Александр.

— Вы все время так говорите.

— Потому что разберусь.

— Александр Николаевич, она уже ездит к матери без предупреждения. Слушает ее версию. Сравнивает. Это видно.

Олеся стояла на лестнице и смотрела на собственные руки. Пальцы вцепились в перила так сильно, что побелели костяшки.

Ее версию.

Как будто я была не мать, а сторона дела.

— Не надо говорить о моей дочери таким тоном, — сказал Александр.

И вот тут Олеся почти выдохнула.

Почти.

Потому что Виолетта ответила сразу:

— Тогда не позволяйте ей втягиваться. Мария Сергеевна уже использует ее как эмоциональное доказательство.

Олеся потом призналась, что в этот момент ей захотелось войти. Сказать: «Меня никто не использует». Но она не вошла.

Она испугалась.

Не Виолетты.

Себя. Того, что услышит дальше.

Александр долго молчал.

Потом произнес:

— Маша не такая.

Тихо.

Устало.

Без прежней уверенности.

Олеся закрыла глаза.

Она хотела, чтобы на этом все закончилось. Чтобы отец повторил тверже: «Не