Разлуки и встречи - Дмитрий Гаврилович Сергеев - Страница 40

Крохотный зеленый островок пережил зиму.

Каждое утро он первым делом отыскивал свой островок, висящий на утесе, и всякий раз, увидев его целым, поражался. Вечером, ложась в постель, он едва не молился (умей молиться, так непременно молился бы), просил сохранить жизнь одинокой лиственнице. Как-то само собой получилось, что он загадал: если дерево выстоит, удержится, то и отец вернется с войны, они с матерью дождутся его.

Лиственница не подвела. Через год рядом с нею поднялась еще и рябина. А скорее, она жила там давно, но ее не было заметно, она еще не давала ягод. А в эту осень на ней впервые появилась алая гроздь — и мальчик увидел ее. На другой год ягод стало еще больше. Алый значок светился на фоне неприютной скалы.

А еще год спустя закончилась война, и среди лета возвратился отец.

Увы, жить отцу оставалось немного. В штольне он уже не мог работать. Семья собралась ехать в город, где отец смог бы заняться посильной службой в геологическом управлении. Но они не успели покинуть рудник — смерть от ранений, полученных в бою, настигла отца. А вскоре, после обильного июльского ливня, рухнула и лиственница. Вместе с ней безжалостным камнепадом погребло также неокрепшую рябину.

Тогда он еще не знал, что отец умер совсем молодым — в тридцать два года. Мальчика поражало, когда о его матери соседи говорили: «Такая молодая — и вдова». «Какая же она молодая? — искренне изумлялся он. — Ей уже двадцать восемь лет!»

Почему события, не связанные между собой: горный обвал и мировая война, гибель одинокой лиственницы и смерть отца, соединенные лишь его детским воображением, остались в памяти нераздельными, Еланину самому непонятно. Никакие разумные доводы и взрослая рассудочная логика не могли ничего исправить: смерть отца и гибель деревьев так и всплывали в его памяти — всегда вместе. И страх, пережитый им в ту давнюю ночь, когда произошел обвал, не позабылся.

Он вспоминался кстати и некстати, когда для этого был повод и когда повода не было. Как-то еще в школе Еланин вычитал в книге, что на земле ежегодно происходит около десяти тысяч землетрясений. Это ошеломило его. Сколько же всего живого погибает при каждом подземном толчке, если у них на руднике и без землетрясения, всего лишь после ливня, совершилось такое опустошение. И даже примечание, что из этих десяти тысяч землетрясений всего лишь около полутора процентов бывает разрушительными, ничуть не успокоило его. Ведь полтора процента — это сто пятьдесят. Сто пятьдесят разрушительных землетрясений в год! Разве этого мало?

Долгое время он жил под впечатлением жутких цифр. Ему воображалась адская картина: из глубины выворачивались тяжелые каменные пласты, с грохотом дробились на чудовищные глыбы, круша и сметая все живое. И вот безжизненная каменная пустыня уже прикрывала все землю. Разве десяти тысяч землетрясений в год для этого не достаточно?

Несколько успокоил его разговор с матерью. Все же она была геологом, и он спросил у нее: правда ли, что землетрясения так часты? Правда. Но так было почти всегда, на протяжении миллиардов лет. И жизнь не погибла. Напротив, выстояла и развилась. И чем дальше, тем все более сложные формы появлялись на земле и все больше пространства захватывали. Было время, когда живые существа обитали только в океане, потом они вышли на сушу, а спустя еще сотни миллионов лет распространились и в атмосфере. И с каждым геологическим веком жизнь не скудеет, а напротив, становится разнообразней и обильней. Так что бояться землетрясений не нужно. На земле есть вещи куда более опасные, чем все землетрясения, вулканы, смерчи и ливни вместе взятые.

Разговор с матерью, хотя и не совсем, успокоил его. Умом он сознавал — мать права, но в памяти, не подчиняясь рассудку, жило чувство страха, испытанного в детстве.

Разговор с матерью многое определил в его судьбе. Ни о какой другой профессии — только геологом! — он и слышать не хотел.

Особенно его привлекла мысль, высказанная матерью, что и сама-то жизнь своим возникновением обязана горам. Прежде чем возникнуть мало-мальским примитивным растениям, требовалась почва — речной и озерный ил. А разве ил — это не те же камни, разрушенные, измельченные, пересортированные в результате геологической жизни планеты. На земле все связано — возникновение гор и их разрушение необходимы. И, может быть, главное происходит там — в глубине гор. Сила, вздымающая каменную толщу, и повинна в творении жизни. Возможно, даже и первичный белок образовался в недрах. Правда, это всего лишь предположение, гипотеза, но почем знать, не окажется ли она верной.

И все же страх, пережитый им в детстве, обоснован: природа сурова и беспощадна к своим творениям — гибель угрожает им ежесекундно, постоянно. Бывая в горах, летая над ними, Еланин не только любовался редкостной панорамой. Под скудной и чахлой растительностью он видел незарубцеванные шрамы недавних глубинных разломов и подвижек. Кустарники и мхи, которые питало пещерное солнце и талые воды, не успевали залечивать раны.

Сейчас он понял, почему так тревожно сделалось ему, когда он давеча глядел вслед красному светлячку Валиной куртки, гаснущему в вечернем сумраке. В его памяти ожил давний страх, пережитый в детстве. Вот так же ненадежно, неясно маячила когда-то в осеннем тумане гроздь обреченной рябины.

Стало по-вечернему прохладно, даже зябко. Сырой воздух плотными волнами накатывался снизу от реки. Еще немного — и впору надевать телогрейку. Даже не верилось, что совсем недавно, в середине дня, невозможно было притронуться к раскаленным камням. В сумерках горы отступили, утратили рифленую четкость своих отрогов и уступов.

В местном клубе показывали какой-то фильм. Издали Еланин услышал, как стрекочет в будке аппарат и сквозь бревенчатые стены глухо доносится неразборчивый гулкий рев усилителя внутри зала. Ненадолго распахнулась дверь, выплеснув в улицу обрывок знакомой мелодии. Трое парной вышли из клуба. Дверь за ними затворили — и музыка оборвалась.

— …В гробу я видел. За полтора часа от духоты сдохнешь.

— А то на участке в шурфах не надышался?

Парни были шагах в двадцати впереди Еланина. Вызывающе громкие, хмельные голоса разносились по всей улице. Кто они