Рассвет новой эры - Роман Смирнов - Страница 15

что признали его первенство и, не сумев перебить его ни бомбой, ни долларом, положили ждать его смерти, как ждут единственного средства против того, кого нельзя одолеть при жизни.

Глава 6

Твердый рубль

Денег к концу войны развелось в стране без счёта, а весу в них осталось чуть, и Сталин знал это давно, да до поры терпел, потому что на войне не до денег. Война сама себе закон: ей нужны снаряды, хлеб, солдатские сапоги, а крепкий рубль ей без надобности, рубль на войне печатают, сколько велит фронт, и не спрашивают, чем это отзовётся после. Вот и напечатали. За четыре года станок в Гознаке не остывал, и лёгкой этой, ничем не подпёртой бумаги набралось куда больше, чем было на неё товару, и оттого деньги эти обесценились, полегчали, как лёгок бывает разбухший в воде хлеб: с виду его много, а сытости в нём нет.

Теперь война кончилась. И то, что на войне терпелось, в мире терпеть стало нельзя.

Сталин это видел по цифрам, что ложились ему на стол, но ещё вернее — по тому, как жил на эти деньги простой человек. Была в стране двойная цена, и в этой двойной цене пряталась вся беда. По карточке, по пайку, хлеб и прочее шли дёшево, по довоенной почти цене, но карточка давала мало, впритык, чтоб не помереть. А что сверх карточки, что на рынке, на базаре, в коммерческом магазине, то шло дорого, в разы дороже, и вот эту-то дорогую цену и заламывал рынок, потому что товару было мало, а денег на руках много. И выходило, что рабочий получал свою честную получку, а купить на неё сверх пайка почти ничего не мог: понесёт на базар, а там за буханку ломят столько, что вся получка тает на глазах.

А кто на этой двойной цене жирел, того Сталин тоже знал. Спекулянт. Тот, кто скупал дешёвое и перепродавал дорогое, кто сидел на мешках наличности, скопленной за войну на чужой нужде, на голоде, на карточке, перекупленной у голодного за полцены. Пока стоял этот бардак с деньгами, спекулянт был царь: у него мешок, а мешок в такое время сильнее головы и рук. Рабочий с получки жил впроголодь, а мешочник, ничего не производя, катался как сыр в масле, потому что держал в кулаке ту самую лёгкую, разбухшую деньгу, которой у него было навалом.

Это надо было кончать. И Сталин решил, что кончать будет теперь, этой осенью, чтоб к зиме управиться, а под Новый год встать уже на твёрдую ногу. Он вызвал Зверева.

Зверев приехал вечером, с портфелем, и портфель у наркома финансов был не то что у иных, не для важности, а рабочий, потёртый, набитый бумагами так, что застёжки не сходились. Был Зверев человек сухой, костистый, немолодой, с лицом усталым и упрямым, из тех счётных людей, что цифру любят больше слова и словам не верят, покуда не сойдётся баланс. Он и говорил как считал, скупо, по делу, без округлостей, и Сталин его за это ценил: Зверев не льстил, не бодрился попусту, а клал на стол то, что есть, хоть бы оно было и неприятно.

— Садись, Арсений Григорьевич, — сказал Сталин, не за столом ещё стоя, а у длинного приставного, на котором нарочно к этому вечеру расчистили место. — Раскладывайся. Разговор будет долгий и не гладкий. Про деньги.

Зверев сел, щёлкнул застёжками, стал доставать бумаги, раскладывать их по столу в понятном ему одному порядке, и по тому, как он это делал, обстоятельно, не спеша, видно было, что про деньги он готов говорить хоть всю ночь, потому что деньги были его забота, его боль, его бессонница.

— Про деньги так про деньги, — сказал он. — Деньги, товарищ Сталин, у нас плохие. Я это докладывал и год назад, и полгода. Их много, а стоят они мало. Пока война шла, я молчал: не время. А теперь скажу прямо: так дальше нельзя. Рубль надо лечить, и лечить резать, а не примочками.

— Резать, — сказал Сталин, и это ему понравилось, потому что и сам он думал резать. Он подошёл, сел напротив, отложил трубку. — Вот и давай резать. Ты мне выкладывай, как ты это видишь, а я послушаю и поспорю. Только уговор: не жалей меня хорошими новостями. Я хочу знать, где будет больно и кому.

Зверев кивнул, будто только того и ждал, придвинул к себе первый лист.

— Больно будет, — сказал он. — Без этого не выйдет, сразу говорю. Лечить будем так: старые деньги меняем на новые. Печатаем новый рубль, крепкий, обеспеченный, и меняем на него старый, гнилой. Но меняем не один к одному, иначе весь смысл пропадёт: было гнилых десять, стало крепких десять, а толку что. Меняем так, чтоб лишнее, дутое, из оборота вычистить. Наличные деньги, те, что на руках, что в мешках, — их меняем по-жёсткому. За десять старых рублей — один новый.

— Десять к одному, — сказал Сталин. — Круто.

— Круто, — согласился Зверев, не отводя глаз. — По наличным круто, нарочно круто. Потому что в наличных-то вся зараза и сидит. Кто честно работает, тот наличность в кубышке не держит, ему её держать не с чего: получил получку, прожил, снова ждёт. А кто на мешках сидит, у того всё в наличных, в бумажках, потому что мешочнику в банк нести нельзя, в банке спросят, откуда. Вот и выходит: ударим по наличным десять к одному — ударим по мешочнику. У него мешок был силой, а станет бумагой. За ночь.

Сталин слушал, и это ему было по душе, но он нарочно не показывал, а искал, где тонко.

— По мешочнику ударим, — сказал он. — Хорошо. А рабочий? Ты говоришь, честный наличность не копит. А если скопил? На нужду, на чёрный день, старуха какая под половицей держит гробовые, мужик на корову складывает. Он тебе не спекулянт, а под нож попадёт тот же. Десять к одному и его срежет. Как быть с ним?

— А вот тут второе, — сказал Зверев и придвинул другой лист. — Вклады. Кто деньги держит не в кубышке, а в сберкассе, на книжке, — тому льгота. Малый вклад меняем один к одному, полностью, копейка в копейку. Кто побольше отложил — тому уже с уступкой, но всё одно куда мягче, чем наличным. То есть смысл такой: держишь по-честному, на книжке, на виду — тебя не тронем, тебе бояться нечего. Держишь в мешке, втихую, — сам виноват, плати. Это