Путник и лунный свет - Антал Серб - Страница 21

символ древнего достоинства и трагедии, то счёл бы это в порядке вещей. Он и в обычном своём душевном состоянии был на редкость чуток к настроению ландшафтов, теперь же десятикратно. Бегом бежал из глубокой долины, и уже сильно устал. Узкая тропинка повела вверх по пологому холму. На вершине холма, у невысокой стены остановился. Зовуще мирная окрестность. Перемахнул через низкую стену, и насколько видно было при бледном свете звезд, попал в сад с красивыми кипарисами. Холмик у ног напрашивался в природные подушки. Лёг и вмиг погрузился в глубокий сон.

Позже свет звёзд стал много ярче, звезды горели с такой силой, как будто какое-то непривычное беспокойство завладело небом, и он проснулся. Сел и растерянно осмотрелся в невыносимом свете. Из-за одного из кипарисов вышел Тамаш, бледный, и не в духе.

– Домой надо идти, – сказал он, – не могу спать при этом невыносимом свете. – И ушёл, и Михай хотел побежать за ним, но не смог встать на ноги, как ни силился.

Проснулся на рассвете от холода и первого света и сонно огляделся в саду. Под кипарисами торчали всевозможные могильные кресты: он ночевал на camposanto городка, на кладбище! И ведь чего б ужасного; итальянские города мёртвых дружелюбней и притягательней даже, чем города живых. Но для Михая и это было жутким, символическим знаком. Он опять обратился в бегство, собственно, с этого момента и можно отсчитывать начало его болезни. Что с ним было потом, он впоследствии вспомнить не мог.

На четвёртые, пятые, а может, на шестые сутки вечер застиг его на горной тропе. И сейчас, в жару, золотые и розовые оттенки закатного солнца пленили Михая, более того, сейчас пожалуй даже сильней, чем в трезвые времена; трезвым он постеснялся б так реагировать на привычные, старые и лишённые всяческой целесообразности небесные тона. А когда солнце провалилось за гору, ведомый бредовой идеей, уцепился за скалу, полагая, что с хребта ещё некоторое время будет видно солнце. Но уцепился неловко, и не там, сполз в придорожную канаву, и не было уже никаких сил подняться. Остался лежать.

К счастью, ближе к рассвету мимо шли разносчики с ишаками, в лунном свете заметили лежащего, распознали в нём благородного чужака, и с почтительным участием довезли до деревни, оттуда уже при содействии властей он был транспортирован дальше, со множеством пересадок, в городскую больницу Фолиньо. Но ничего об этом не знал.

Придя в себя, по-прежнему ни слова не знал по-итальянски. Спросил у сестры по-венгерски, усталым и испуганным голосом, обычное, где он, и как попал сюда. Поскольку сестра не могла ответить, то догадался сам – не так уж трудно было, – что в больнице. Ещё припомнил, как странно чувствовал себя в горах, и успокоился. Хотелось только знать, что с ним. Боли не чувствовал, одну лишь страшную слабость и усталость.

К счастью, в больнице был один врач, наполовину англичанин, его позвали к Михаю. Михай долго прожил в Англии, и английский настолько был у него в крови, что не забылся и сейчас, и они хорошо понимали друг друга.

– Вы совершенно здоровы, – сказал врач, – просто изнурены до предела. Что вы делали, что так устали?

– Я? – спросил Михай, задумавшись. – Ничего. Жил.

И уснул.

Когда проснулся, ему было намного лучше. Врач-англичанин снова пришёл к нему, осмотрел, и объявил, что всё в порядке, через пару дней можно будет вставать.

Врачу был интересен Михай, и он много разговаривал с ним. Ему хотелось узнать, отчего он так устал. Понемногу он стал замечать, как беспокоит Михая мысль о том, что через несколько дней он будет здоров, и ему придётся покинуть больницу.

– У вас какие-то дела в Фолиньо или в окрестностях?

– Что вы! Я даже не знал, что Фолиньо есть на свете.

– Куда собираетесь отсюда? Вернётесь в Венгрию?

– Нет, нет. Останусь в Италии.

– И что будете тут делать?

– Понятия не имею.

– Родные есть у вас?

– Нет, нет у меня никого, – сказал Михай, и от нервной слабости расплакался. Сердобольный врач очень пожалел брошенного человека, и стал к нему ещё добрей. Хотя Михай плакал не оттого, что у него и в самом деле никого не было, а наоборот, оттого что столько их всех было, и он страшился, что вот-вот лишится одиночества, которым так наслаждался в больнице.

Он рассказал врачу, что всю жизнь мечтал лежать в больнице. Не как страдающий тяжелобольной, конечно, а так как сейчас, в праздной и безвольной усталости, ухоженным, без цели и страсти, превзойдя человеческое.

– Надо же, – сказал он, – Италия дарит меня всем, о чем я мечтал.

Оказалось, что врач любит исторические ассоциации, точь-в-точь как и Михай. Мало помалу он всё своё свободное время проводил у его постели, в устало мечущихся по истории разговорах. Михай многое узнал об Анджеле да Фолиньо, мистической святой, самой знаменитой уроженке города, о которой люди в Фолиньо как правило и не слыхали. И многое узнал о самом враче, у которого была уйма семейных историй с приключениями, как у всякого англичанина. Отец его когда-то был морским офицером, и однажды в Сингапуре подхватил жёлтую лихорадку, во время болезни его мучили кошмарные виденья, и когда он выздоровел, то принял католичество, решил, что только так избегнет мук ада. Его религиозная, в большинстве своём состоявшая из англиканских пасторов семья отвернулась от него, на что старик стал англофобом, покинул военный флот и поступил на службу в итальянский торговый, и потом ещё и женился на итальянке. Ричард Элсли – так звали врача – провёл детство в Италии. Итальянский дед оставил им солидный капитал, и отец послал молодого Элсли учиться в Харроу и в Кембридж. Во время войны старик вернулся на военно-морскую службу к англичанам, и погиб в битве при Скагерраке, капитал пропал, и с тех пор Элсли живёт на жалованье врача.

– Ада боюсь, вот и всё моё отцовское наследство, – сказал он с улыбкой.

Тут роли поменялись. Михай много чего боялся, но ада нисколько, не имея к загробной жизни ни малейшего чутья, и попытался лечить врача. Леченье требовалось срочное, бедного английского доктора чуть ли не через день мучил ужасный страх.

Страх был не от угрызений совести: чистая и добрая душа, он не знал за собой ни одного достойного греха.

– Так почему же вы думаете, что попадёте в ад?

– Господи, откуда мне знать, почему я туда попаду. Не по своей же воле; утащат.

– У дьявола лишь над злодеями власть.