Прокси-войны. Армия невидимок всегда победит - Эндрю Мамфорд - Страница 10

ведения обычной межгосударственной войны, ее стоит проанализировать через призму опосредованных войн из-за способов, с помощью которых выражение взаимного интереса мотивирует благотворителей и клиентов в сценарии войны через посредников. Во время холодной войны, если взять, пожалуй, самый очевидный пример, две главные сверхдержавы проявляли большой интерес к третьему миру, чтобы, как утверждал Стивен Дэвид, удовлетворить «традиционное желание великой державы распространить свое влияние за пределы своих границ».

Однако можно утверждать, что и благотворитель, и доверенное лицо имеют разные, а также взаимные интересы, связанные с исходом конфликта. Хотя первоначальное вмешательство часто основывается на выражении заинтересованности благотворителем, доверенное лицо также сохраняет заинтересованность в поддержании отношений из-за растущего уровня зависимости от материальной поддержки, потенциального успеха в войне, в которой они участвуют, и признанного взаимного желания победить общего врага.

Наиболее яркой иллюстрацией этой взаимной зависимости, основанной на расхождении интересов, является принятие Америкой стратегии ведения войны опосредованно в начале Второй мировой войны. В годы европейского кризиса в преддверии начала войны конгресс США принял ряд Законов о нейтралитете, которые запрещали займы, предоставление оружия или материальную помощь любой стране, находящейся в состоянии войны в мире. Однако после начала военных действий в 1939 году президент Франклин Д. Рузвельт оказал давление на конгресс, чтобы тот разрешил продажу оружия союзным державам. Немецкий блицкриг 1940 года смягчил укоренившийся изоляционизм американского конгресса, в результате чего было одобрено 500-процентное увеличение расходов на оборону по приказу Рузвельта, открыто выступавшего за вмешательство.

Первым крупным актом американской опосредованной интервенции стало принятое президентом в 1940 году решение обменять Великобританию на пятьдесят эсминцев ВМС США в обмен на девяностодевятилетнюю аренду восьми стратегически важных военных баз. Но самый значительный акт войны чужими руками против фашистских государств Европейской Оси произошел с принятием закона о ленд-лизе в марте 1941 года. Это позволило Рузвельту обойти ограничения.

Нейтралитет действует путем не продажи, а предоставления в аренду британской военной техники на общую сумму 30 миллиардов долларов.

Дэвид Рейнольдс утверждал, что администрация Рузвельта пришла к пониманию того, что «крупномасштабная материальная поддержка Великобритании была лучшим способом уберечь Америку от войны и дать США время на перевооружение». Другими словами, это была опосредованная война ради самосохранения, призванная служить интересам родины гораздо выше интересов ее союзников. Марк Столер соглашается, утверждая, что расчет интересов, на котором была построена стратегия войны Рузвельта чужими руками, означает, что мы должны интерпретировать американские действия как «не мотивированные альтруизмом». Скорее, это было основано на четком признании того, что Германия представляла угрозу как для них, так и для Великобритании, что дальнейшее выживание Великобритании в войне и победа над Германией, следовательно, отвечали американским интересам».

Тем не менее есть основания полагать, что такие явно мотивированные интересом действия являются скорее исключением, чем нормой. В обширном исследовании причин девяноста четырех крупных войн с 1648 по 2008 год Ричард Нед Лебоу утверждал, что безопасность или материальный интерес вызвали только двадцать семь из этих конфликтов. Таким образом, интерес — это только часть истории, будь то крупная межгосударственная война, какой был Лебоу, или войны через посредников, какими мы являемся здесь. Другие важные аспекты должны быть учтены в уравнении, если мы хотим добиться целостного понимания того, почему войны чужими руками привлекательны. На первом месте среди них стоят идеологические мотивы.

Идеологические мотивы опосредованных войн

В своей основополагающей книге «Мы теперь знаем», написанной после окончания холодной войны, Джон Льюис Гэддис утверждал, что объем работ, посвященных отношениям между США и СССР до его распада, был неадекватным.

Гэддис доказывал, насколько ученые недооценивали важность идеологии в процессе принятия решений и как интересы интерпретировались через идеологическую призму.

Хотя роль идеологии, возможно, и была упущена из виду, она, безусловно, не осталась незамеченной. Как заметил Нил Макфарлейн в середине 1980-х: «полностью исключить возможность того, что идеология влияет на поведение, значит утверждать, что нет никакой связи между верой и действием, а также между стратегией и политикой». Анализ советской внешней политики и политики безопасности в годы холодной войны выявляет идеологически обоснованное обоснование, которое использовалось в качестве предвестника опосредованного вмешательства.

Селеста Валландер утверждала, что действия Советского Союза в странах третьего мира основывались на оценке трех ключевых переменных: «усиливающейся связи между локальной и всеобщей войной, характера социалистического интернационалистского долга по содействию прогрессивным изменениям и вероятности и источников национального освобождения и развития социализма». Советское мышление относительно необходимости экспорта своей идеологии развивалось с течением времени.

Отказ Сталина от ленинского наследия продвижения мировой революции в пользу укрепления коммунизма «в одной стране» обеспечивал относительный уровень советского самоанализа, пока Никита Хрущев не провозгласил стратегию поддержки войн за «национальное освобождение» в странах третьего мира в начале 1960-х годов.

Это недавно проникнутое чувство интернационализма основывалось на представлении о том, что глобальная политика является проявлением массовой классовой борьбы между силами капитализма и коммунизма, а Москва обязана помогать сторонникам коммунизма. И все же Кремль выбрал бы ставленников коммунистов, участвующих в войнах за «национальное освобождение», только в том случае, если бы они были на «приемлемом» пути к коммунизму. Советский Союз, безусловно, ожидал от этих доверенных лиц услуги за услугу. Помощь, оружие и боеприпасы доставлялись только в обмен на идеологическое раболепие. Но, что важно, Москва выбирала только прокоммунистических союзников, которые были у власти. Советы были склонны избегать спонсирования негосударственных групп, таких как террористические организации. Такое консервативное отношение к насильственным действиям субгосударств в значительной степени объяснялось скрытой озабоченностью по поводу рисков эскалации конфликта и ничтожных шансов на потенциальный успех.

Интерпретируя роль, которую идеология играет в восприятии привлекательности войны чужими руками, мы, следовательно, должны наложить ее поверх всепроникающей роли, которую играет интерес, как обсуждалось в предыдущем разделе. Эти два явления, возможно, взаимосвязаны. Даже основоположник классического реализма Ханс Моргентау счел необходимым охарактеризовать вмешательство сверхдержавы через посредников в холодную войну как «идеологическую борьбу с тенями», мотивированную «соответствующими национальными интересами». Такая идеологически обоснованная политика, основанная на интересах, просвечивает при анализе ключевых моментов истории холодной войны. Возьмем, к примеру, то, как в июне 1961 года, после бесплодных дискуссий с Хрущевым на Венском саммите по поводу берлинского кризиса, президент Джон Ф. Кеннеди искал способы подтвердить американские интересы и укрепить мощь глобальной демократии. Он намекнул на то, как можно было бы использовать