Прачка на краю реки - Меган Шейд - Страница 5

не знаю, чего именно жду — толчка, указывающего, куда идти, знания о том, где искать, — но ничего не происходит.

— Послушай меня! — кричу я, гадая, не забрался ли я слишком высоко в небо, чтобы богиня услышала меня внизу, и поднимаюсь на ноги. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти!

Имя эхом разносится по ночи, взмывая во всех направлениях, и мой рев прокатывается по просторным холмам.

— Услышь мою мольбу! Я добьюсь мести. Направь меня на верный путь! Отправь меня к той, что убила мою Марсайли!

Я стою там, раскинув руки, тяжело вздымая грудь. Где-то вдалеке кричит кроншнеп, и облако проплывает над луной.

Я задерживаю дыхание, но никаких шепотов не слышно. Никаких знаков. И на мгновение мне кажется, что я снова пришел сюда зря. Что пройдет еще один год, не приблизив меня к поимке чудовища, на которое я охочусь.

Но прежде чем я успеваю выдохнуть, ветер врывается на кладбище — порыв настолько яростный, что меня сбивает с ног. Он прохладен для кожи, но надежда, которую он зажигает в груди, горячее пламени, вмиг рассеивая озноб. Огонь гаснет, дымок поднимается от кучки тлеющих углей, а ветер стихает так же внезапно, как и появился.

Наступает долгий миг, когда склон холма словно затаивает дыхание вместе со мной. Звезды не мигают. Мягкое серебристое свечение поднимается среди пепла, мерцая в ночи и маня меня, словно блуждающий огонек.

Дрожащими руками я протягиваю ладонь и хватаю его. Жар обжигает кожу, но я не отпускаю. Магия моего дара исцеления достаточно быстро залечит ожоги.

Затаив дыхание, я переворачиваю предмет — это кинжал, такой же древний, как земля, на которой я стою на коленях. Я счищаю сажу и пепел, разглядывая переливающееся лезвие. Мое сердце колотится, когда заключенная в нем магия покалывает кожу, и я понимаю, что клинок вовсе не металлический, а выкован из драконьей чешуи, а латунная рукоять вырезана в форме ворона.

Я чуть не роняю оружие. То самое, о котором ходят легенды, но которого никто никогда не видел.

Личный кинжал Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Клинок уз.

Ветер, холод и морось отступают, когда мои пальцы смыкаются на узорчатой рукояти.

Я поднимаю клинок к лунному свету, разглядывая его. В металле отражаются мои глаза — того же зеленого оттенка, что и у всех моих братьев и сестер. Маленькая Саорси, которой всего пять лет, и которую я почти вырастил после гибели родителей в крушении повозки всего через несколько недель после ее рождения.

Мысль о ее сияющих глазах и ямочках заставляет меня заминки — едва ли не единственное, что способно на это. Она — причина, по меньшей мере, того, что я все еще жив. Родившаяся всего через несколько месяцев после того, как я потерял Марсайли, она стала причиной, почему я не последовал за своей любовью в Потусторонний мир, когда ее отняли у меня.

Тогда я был ей нужен, но нужен ли я ей теперь? Я представляю лица своих братьев и сестер. Их руки, испачканные землей возле нашего дома, от сбора пшеницы и картофеля.

Если я заключу эту сделку, этот нерушимый обет с богиней смерти, и потерплю неудачу, это будет стоить мне не только жизни, но и самой моей души, а также любой надежды когда-либо воссоединиться с семьей в Потустороннем мире. Я буду принадлежать Верховной Богине, старшей сестре и Богине жизни и смерти вечно, не имея возможности обрести покой, запертый в роли ее слуги смерти. Но пока я поворачиваю кинжал в лунном свете, решимость крепнет во мне, укрепляя мою твердость.

Я давным-давно поклялся, что добьюсь справедливости для Марсайли. Это обещание уже было для меня нерушимым. Пусть оно будет записано моей кровью и скреплено обетом с клинком Верховной Богини, старшей сестры и Богини жизни и смерти.

Я не боюсь, потому что не потерплю неудачу.

Как когда-то я ласкал щеку Марсайли, я обвожу пальцем буквы ее имени на могиле, а затем провожу кинжалом по коже, рассекая ее прямо там, где, будь Марсайли со мной, однажды наверняка проявился бы дар родственных душ.

Символ, который подтвердил бы то, что я и так знал. Что в тот Белтейн, когда луна замирает — ночь, когда влюбленные затаивают дыхание, узнавая, сплелись ли их сердца воедино, — на наших ладонях появились бы парные дары, отмечающие нас как суженых, связь, выбранную самой богиней любви.

Я смотрю на эту кожу, ярко-красная кровь сочиться из глубокого пореза, и не могу отделаться от мысли, насколько это символично. Пусть моя плоть будет изуродована так же, как мое сердце. Если у меня не может быть родственной душóй моей возлюбленной, пусть это станет знаком, чтящим ее.

Лужа крови в моей ладони увеличивается, пока не начинает капать с пальцев, и я выпускаю кинжал, прикладывая кровоточащую руку к надгробию Марсайли. Темно-зеленые лозы прорываются сквозь землю, начиная обвивать оружие.

— Ты не забыта.

Кровь сочится по изогнутому верху, и я наблюдаю, как одна-единственная струйка стекает по лицевой стороне камня, проходя прямо по ее имени, пока не достигает земли.

— Клянусь жизнью, я отомщу за тебя.

Кровь начинает дымиться, а затем пузыриться, могила становится горячей, как раскаленный уголь, и я с абсолютной уверенностью понимаю: пути назад нет. От следующих слов, что сорвутся с моих губ, уже не отступить. — Верховная Богиня, старшая сестра и Богиня жизни и смерти, прими мою сделку. К следующему Самайну я уничтожу того, кто украл тебя у меня — или пусть моя душа будет потеряна.

В груди раздается щелчок. Гудение оседает в легких и сжимает сердце, пока моя сделка предлагается и принимается в крови и намерении. Лозы, обвивающие кинжал, скручиваются, втягивая его в мягкую землю, а порез на ладони вспыхивает агонией, проходя сквозь кожу, мышцы и сухожилия прямо до костей. На мгновение я не могу вдохнуть. Меня едва не тошнит — интенсивность магии, меняющей сам мой костный мозг, невыносима, но я стискиваю зубы, отказываясь перед ней пасовать.

Вместо этого я приветствую ее, купаюсь в ней, потому что эта боль имеет значение.

Наконец-то я получу свою месть.

Я представляю в мыслях лицо Марсайли — мягкие губы, карие глаза и светлые волосы, изящный нос, — пока боль наконец не утихает. Лишь тогда я оттягиваю руку, чтобы осмотреть рану. Порез все еще кровоточит, но кожа вокруг него стала темнее ночи, и бледные черные линии змеятся по моей ладони, словно яд в венах.

— Спасибо, — шепчу я