Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин - Страница 5
5
– Так это, братан, ты на треню? – включился второй стасян. – На Микояна? Давай мы там покружим, тебя подождем, а потом…
– Не-не, у меня дела потом.
– Че, это самое, к телочке? – заиграл бровями первый. – Нормальная тема! А там че-как, подружки есть?
Шаман не в первый уже раз всей душой пожелал, чтобы его сознание провалилось в розовую вату – а когда бы вата исчезла, стасяны лежали бы вокруг по частям.
Но нет, не работало. Не было больше ощущения присутствия.
Была – только какая-то совершенно новая жизнь, полагаться в которой теперь не на кого – ни на старшего брата (ох, брат…), ни на всемогущего демона из-под курганов. Только на себя.
Еле-еле слив стасянов, Шаман для верности присел на лавку под чьим-то подъездом и сделал вид, что перешнуровывает кроссовки. Провозившись со шнурками несколько минут и убедившись, что в поле зрения нет никого знакомого, Саша быстрым шагом двинул в сторону Лермонтовской улицы.
Стукнул в крашеную блевотной коричнево-зеленой краской дверь служебного входа консервного завода «Смычка».
Раздраженно покрутился на месте – не спалили бы стасяны или еще кто-то, кому совершенно незачем было его здесь видеть.
Снова грохнул кулаком в дверь.
Внутри зашаркали.
– Кто там, блять, стукотит?..
– Я, – сказал Шаман.
Обитатель служебного входа срифмовал с головкой, щелкнул засовом и скрылся в воняющей подгнившими синенькими полутьме.
Саша шагнул следом.
5
Пух не очень хорошо помнил, как попал домой, что́ сказал при встрече отцу и как оказался в запертом туалете – уборной, как вычурно называл эту часть квартиры Натан Борисович.
Он сидел на опущенной крышке унитаза прямо как был, в школьной одежде и уличной обуви, и смотрел на кафельный пол, обхватив голову руками.
Снаружи хлопотал отставной профессор.
– Аркадий, я отказываюсь понимать, почему ты не уважаешь потребности членов собственной семьи! Существуют ведь разного рода гласные и негласные нормы, согласно которым…
Пух пришел в себя – и не сразу сообразил, что́ отцу от него нужно.
Похлопал глазами. Встал, зачем-то дернул цепочку слива воды.
Клацнул щеколдой, вышел, молча протиснулся мимо бубнящего Натана Борисовича, не поднимая глаз.
Пошел на кухню, скинув по пути грязные ботинки.
Открыл холодильник, вынул масло и пошехонский сыр, сделал себе кривой бутерброд.
Из окрестностей уборной неслось:
– …и вот такую, не побоюсь этого слова, деградацию мы наблюдаем даже в подростках, выросших в приличных семьях и получивших превосходное воспитание! Страшно подумать, что творится с менее благополучными детьми из социальных низов! Разрушение системы советского среднего образования – еще одно из преступлений Ельцина, за которые ему предстоит ответить если не перед судом присяжных, то перед судом истории!
Натан Борисович как будто читал лекцию для аудитории из одного человека (который его при этом демонстративно не слушал).
Жуя бутерброд, Пух в очередной, приблизительно стотысячный раз прокрутил в голове подробности сегодняшней встречи с Шаманом. Не узнал?.. Не заметил?.. Был занят?..
На самом деле Пух всё, конечно же, понял.
Злобно швырнул недоеденный бутерброд в раковину.
Ну и хрен с ним, с этим Шаманом!
Сел было делать домашку по физике, чтобы отвлечься. Ничего не понимал, не мог сосредоточиться, психовал, исчеркивал черновую общую тетрадь размашистыми загогулинами. Наконец, аккуратно выдрал несколько исписанных физикой листов, заодно вытащил несколько последних – для аккуратности, чтобы потом не вывалились (даже в бешенстве Аркаша Худородов не переставал быть Аркашей Худородовым). Скомкал, выбросил в мусорку под раковиной.
Никогда еще ему так не хотелось выговориться – просто взять и вывалить всё на собеседника, захлебываясь слезами обиды.
Слез, правда, не было.
Собеседника – тоже.
Пух решительно опустился на кухонную табуретку, открыл снова ставшую чистой общую тетрадь и написал на первой странице: «Дневник. 26 марта 1994 года».
Остановился, подумал.
Шмыгнул носом и решительно написал:
«Сегодня ничего интересного не произошло».
6
Первые недели после событий на берегу Мертвого Донца вспоминались Степе вспышками и со стороны – как будто он был не их непосредственным участником, а наблюдателем.
Осколок челюстной кости Шварца, распоровший ему щеку.
Тяжелое чавканье падающего в грязь пистолета.
Чьи-то крики – кажется, его, Степиных, друзей. Хотя откуда у него было взяться друзьям?..
Красно-синие всполохи милицейских мигалок.
Ночные дороги, несущиеся мимо за окном автомобиля.
Дневные улицы, ползущие мимо за окном автомобиля.
Бесконечные одинаковые комнаты в разных учреждениях.
Бесконечные одинаковые вопросы от разных людей.
Он не смог бы ответить ничего внятного, даже если бы захотел.
Он перестал разговаривать.
Кивал, мотал головой, иногда засыпал прямо там, сидя на одинаково шатких стульях, в комнатах с крашенными зеленой краской стенами. Просыпался в слезах, захлебываясь криком.
Время слиплось, его движение не ощущалось.
Степа мысленно проваливался то в недавнее прошлое, когда были живы Баба Галя и Машка, то в давнее, когда были живы его родители. Надолго оставался там, в этом теплом сиянии. С неудовольствием выныривал, только когда от него что-то хотели: сесть вон там, поговорить с вон той тетей, потом вон с тем дядей. Не раз и не два отрешенно думал, что казавшаяся кошмаром жизнь в полусгоревшем доме со слепой бабушкой и маленькой кошкой на самом деле была абсолютным, бесконечным счастьем.
Он всё бы отдал, чтобы вернуться в ту жизнь хотя бы ненадолго.
Но отдавать ему было больше нечего.
Снова осознавать, что́ происходит вокруг него и с ним, Степа начал только зимой, когда за ним закрылась дверь интерната на проспекте Стачки, что на Западном.
Новенький снова стал Новеньким.
7
Степа не знал, что Бык, по пьяному куражу согласившийся отвезти на берег Мертвого Донца лазивших по ночной Нахаловке подростков, очень быстро протрезвел от звуков выстрелов из пистолета Макарова.
Крутанул руль и, не обращая внимания на вопли с заднего сиденья, рванул обратно. «Крузак» занесло, приложило жопой о дерево… В любых других обстоятельствах Бык бы остановился, выскочил и с горестным матом перевел бы повреждения в деньги, но не сегодня.
Уже в Ростове, едва съехав с Ворошиловского моста, Бык услышал рев сирен. Не думая, на рефлексах, свернул на Нижнебульварную, выключил фары, втиснулся в темный закуток у Городищенского родника. Хотел нашипеть на малолеток, чтобы были тихо, но понял: без надобности. Во-первых, они и сами сидели бледные, с шарами навыкате, в шоке. Во-вторых, тут хоть обкричись – мусорам за своими же сиренами нихера не слышно.
Приоткрыл окно, закурил, мысленно отсчитывая минуты. Долго торчать здесь тоже было не вариант. Обычно в случае
- Предыдущая
- 5 / 79
- Следующая