Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин - Страница 3
3
Тельман Денисович аккуратно положил на землю удочку и складной матерчатый стульчик.
Огляделся – а вдруг это розыгрыш, и из кустов на старика сейчас с хохотом выскочит молодежь?
Подождал.
Никто ниоткуда не выскакивал.
Было очень тихо.
Он вспомнил добрый свет, который пробивался из-под двери во сне.
Присмотрелся: на дворе был белый день, да и зрение у него с годами ощутимо сдало, – но за дверью, кажется, что-то отсвечивало и в реальности. Хотя за кушерями было толком не разглядеть…
Он сделал осторожный шаг к зарослям.
Неожиданно для себя ломанулся напролом, с хрустом, не обращая внимания на больно хлещущие по бокам и ногам ветки.
Дернул металлическую ручку, будучи полностью уверенным, что дверь упадет и придавит его, старого дуралея.
Дверь открылась.
Глаза Тельмана Денисовича широко распахнулись. По щекам потекли слёзы.
Он засмеялся, не прекращая плакать.
За дверью была его собственная квартира в переулке Журавлева: летняя, с пляшущими в солнечном свете пылинками. Пахло голубцами и теплом. Маркиза, еще совсем щенок, гавкала и крутилась под ногами улыбающейся Алены Ивановны.
Тельман Денисович шагнул вперед на подгибающихся ногах, не веря глазам.
Дверь за ним захлопнулась.
…То, что через несколько секунд вышло из невозможной двери обратно в кушеря Зеленого острова, уже не было Тельманом Денисовичем.
2
– Э, сюда подошел, слышишь!
Лох дернулся, как будто в него бросили камень, втянул голову в плечи и, не оглядываясь, ускорил шаг.
Кричавший хмыкнул – все эти маневры ему были очень хорошо знакомы.
– Алё, чертила! Догоню – пиздец тебе!
Он затопотал на месте, словно и в самом деле рыпнувшись догонять. Потерявший остатки самообладания лох сквозанул в сторону людной улицы Добровольского, размахивая пакетом со сменкой и путаясь в не по размеру огромной и не по сезону теплой куртке. Из-под его ног летела жирная мартовская грязь.
Дальнейших вариантов развития событий было два. Если лох так молча и съебется, то и хрен с ним, – надо будет только при неизбежной следующей встрече отловить его и дать шпалу, чтобы впредь слушался старших. Если же он не удержится и напоследок огрызнется, то…
– Я брату скажу! – вякнул малолетка, уже добежавший до выхода из двора.
А вот такого уже спускать с рук было нельзя.
– С-с-сука. А ну стоять!
Кричавший легко сорвался с места и дернул следом – точнее, попытался.
Кто-то хапнул его за плечо, развернул.
Оба потеряли равновесие, схватились друг за друга, затоптали по грязи.
Кричавший бешено выдрался, готовый снова вцепиться, бить, рвать глотку.
Разглядел помеху, сдулся.
Напоследок с ненавистью посмотрел в сторону, куда скрылся дерзкий малолетка.
– Всё, харэ, не у себя на ЦГБ. Тут на районе беспределить не надо. Мы серьезные дела делаем, а не малы́х щемим.
– Дохуя уже наделал? – огрызнулся собеседник.
Тормознувший его пацан криво улыбнулся, показав дыру на месте переднего зуба. Сплюнул в сторону.
Кого другого уже втаптывал бы в землю, но тут был особый случай.
– Ну вот с тобой и наделаю, Крюгер, – сказал он и примирительно хлопнул всё еще трясущегося от злости Витю по плечу.
3
Пух никак не мог привыкнуть к новой квартире.
Худородовы переехали почти полгода назад, прошлым ноябрем. Произошло это не от хорошей жизни: отец, которого выперли с геофака РГУ за невоздержанность в политических высказываниях, своего места в стремительно меняющейся жизни так и не нашел. Довольно быстро они продали всё, что можно было продать, хотя покупателей было мало, а денег у них было еще меньше. После этого Софья Николаевна вывесила на подъездах их дома объявление об обмене их квартиры на меньшую по площади с доплатой. Предприятие это было, судя по всему, рискованное и связанное с не вполне понятными Аркаше опасностями: бывший профессор Натан Борисович Худородов истерил и (неубедительно) угрожал наложить на себя руки в случае неизбежного переезда семьи на теплотрассу к бомжам, неумело пытался запить и вел себя в целом безобразно.
Всё, однако, сложилось неожиданно удачно: их квартиру без лишних разговоров забрал мордатый кооператор из третьего подъезда: его беременной жене очень уж понравилась светлая трешка с видом; поменялись и переехали – быстро.
Аркаша лишился собственной комнаты, полученные в качестве доплаты деньги быстро проелись, папины истерики участились и усилились, а к Новому году семья опять оказалась на грани катастрофы.
Избежать ее удалось благодаря маме: она ответила на увиденное в газете «Город N» объявление о поиске главного бухгалтера в строительную компанию «СБД» – и после первого же собеседования получила работу. Дела у нее там быстро пошли в гору: вскоре Софью Николаевну повысили до финансового директора, на тарелках Худородовых снова начали появляться сосиски и даже деликатесные куры-гриль, а Натан Борисович завел новую песню – зря, дескать, переезжали из прекрасной светлой трешки в эту дыру на первом этаже.
Из-за всей этой чехарды Пуху пришлось заново учиться жить. Все прежние ритуалы – поломались, а новые никак не могли выстроиться: спал он теперь на раскладном диване в гостиной (то есть, единственной комнате, помимо родительской спальни), безработный папа целыми днями торчал дома и нудил, на уроках и книгах невозможно было сосредоточиться из-за бесконечного телевизионного бубнежа. Хорошо хоть, проданное в прошлом году ненавистное пианино так и не вернулось в семью, несмотря на снова начавшее приходить в норму финансовое положение Худородовых: ставить инструмент теперь было решительно некуда.
Учился Аркаша по-прежнему хорошо, но как-то на автопилоте. Новый учитель истории, прижившийся в школе после своего временного назначения в прошлом году, называл состояние Пуха «леностью ума» (одноклассники при этих словах неизменно гыгыкали, а сам Пух скрежетал зубами).
Он по привычке косился на места, где должны были сидеть друзья – Новенький, Крюгер и Саша Шаман. Вздыхал.
Туда, где раньше сидела первая красавица класса Аллочка, даже не смотрел. Как сообщила классу директриса Ирина Вадимовна еще в прошлом году, ее перевели на домашнее обучение. После всего, что случилось между ним и Аллочкой, Пуха это загадочное домашнее обучение вполне устраивало.
Всех как-то неожиданно и быстро раскидало, размело: Крюгер уехал с отцом жить на Северный, Шаман перевелся в стремную 50-ю школу, Новенький… При мысли о Новеньком Аркаша вздрагивал, как ударенный. Интернат был его, Пуха, самым страшным кошмаром.
Аркаша взял в привычку пораньше выходить из дома перед школой и подольше идти обратно; от него не ускользнуло, что в свое время так делал Витя, чья семья тогда готова была вот-вот разлететься вдребезги. Оптимизма это понимание не добавляло.
Он кружил
- Предыдущая
- 3 / 79
- Следующая