Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 26

какой не вышло.

Чувствуя, как трепещет сердце, точно серебряная рыбка, выброшенная сетями на берег, Аксинья медленно повернулась. Ей казалось, что тело одеревенело и едва слушалось, но страшное лицо соседа неотвратимо надвигалось. Даже днем оно казалось ей сумрачным, точно на него легла непроницаемая тень.

– Просто маменька столько дел по дому задала… – беспомощно пробормотала она.

– А если я Марфе скажу, что дочка ее уважения соседу не оказывает? – Сыгней хитро прищурился. – Возьмет да поколотит.

Аксинья вжала голову в плечи. Места, по которым попала скалка, сегодня налились синевой и сильно болели, и хромала она все так же. А ну как матушка еще раз выволочку устроит, и Аксинья охромеет и на вторую ногу? Она тогда и работать не сможет, а лишний в хозяйстве рот еды не получает… Навернулись на глаза и побежали по щекам прозрачными дорожками слезы.

– Да ладно тебе, проходи в калитку, что стоишь-то! – расхохотался Сыгней. – Я ведь надолго тебя не задержу.

Судорожно вздохнув, Аксинья обогнула ограду и, как на казнь, обреченно побрела за соседом.

В избе у Сыгнея было сумрачно, как и во всех избах: яркая полоса света падала лишь от единственного крупного окна, закрытого слюдяной пластиной, а другие два, волоковые[21], затянутые бычьими пузырями, были маленькими и совсем мутными. Справа от входа белела печь, слева стоял широкий обеденный стол. В воздухе витал аромат сытных щей, но в самой комнате царила безлюдная тишина.

– А… а где Ульяша и старик Прокофий? – робко пропищала Аксинья.

Она изо всех сил старалась вести себя непринужденно, не обращая внимания на чутье, которое надрывно кричало: что-то не так.

– А, Ульянка убежала стирать, отец на конюшне со сбруей возится, вчера вожжи лопнули, – лениво протянул Сыгней.

«Значит, мы одни. И надолго», – догадалась Аксинья. Мираж обыденности разбился вдребезги. Сразу стало не по себе, страх липким дурманом опутал разум. Неудержимо жгла мысль, что Сыгней зазвал ее именно в это время неслучайно. Сердце застучало, как в лихорадке, а тело, напротив, ослабело подобно тряпичной кукле.

А затем дыхание Сыгнея опалило ей макушку, и Аксинья вздрогнула. Быть может, она оказалась настолько поглощена переживаниями, что не заметила его приближения, а может, Сыгней и правда незаметно подкрался со спины и теперь находился совсем близко. Лишь тонкая, неощутимая прослойка воздуха отделяла их друг от друга.

– Ты что, боишься меня? – Пальцы Сыгнея невесомо скользнули по локтю, задирая рукав.

Они были неприятно теплыми и бегали по коже, как тараканьи лапки.

– Н-нет… – еле выдавила Аксинья.

Вторая ладонь легла ей на талию.

– А тебе нравится, когда я делаю вот так? – И Сыгней подул ей на шею.

– Н-не знаю, – Аксинья не понимала, что происходит.

От этого и от ощущения чего-то неправильного, мерзкого, становилось лишь еще страшнее. Она словно маялась в чудовищном бреду, не имея возможности ни сопротивляться, ни прекратить его.

– Сыгней! Сыгней, ты здесь?

Медвежий бас соседа Пахома, от которого задрожали стены, нарушил оцепенение. Сыгней тут же шагнул назад, встречая зашедшего по надобности соседа, а Аксинья юркнула в образовавшийся просвет и выскочила на свежий воздух. Ей казалось, что она вырвалась из мрачного подземелья, в которое норовит утащить своих жертв леший. Даже ушибленное бедро перестало болеть: так напряглись все ее силы на грани жизни и смерти, испуга и отчаяния.

С тех пор Аксинья всегда низко кланялась Сыгнею, не давая ему повода придраться, но всячески избегала оставаться с ним наедине. А он будто бы забыл и никогда не упоминал о той странной беседе. Иногда Аксинья замечала краем глаза, как сосед дарит Праскуше бусинку или горсть лакомых ягод, но страх въелся под кожу так глубоко, что она не осмеливалась задаваться никакими вопросами. Да и кто бы заподозрил в гостинцах худое? Юродивую любила и ласкала вся деревня.

И теперь, глядя на обнимающуюся с Сыгнеем Праскушу, Аксинья поняла, что вновь по собственной неудачливости открыла дверь в прошлое.

– А когда ты на мне женишься? – довольно протянула девица, неуклюже поправляя волосы.

– Скоро, скоро, – равнодушно бросил мужчина.

В его голосе слышалось явное пренебрежение, но добрая, наивная Праскуша не умела видеть в людях плохое.

– А Ульяша правда не будет против?

– Нет, конечно. Ты только молчи пока что, а я все улажу.

Аксинья медленно сомкнула ветви бересклета, надеясь незаметно скрыться, однако Сыгней, по-звериному чутко уловив чужеродный шорох, резко обернулся. Заметив, где подрагивают листья, он ломанулся по следу непрошеного свидетеля. Крик застрял в горле Аксиньи: в черных, как омуты, глазах соседа играл хищный, холодный огонь, какого она прежде не видывала. Аксинья пошатнулась, отступая, а Сыгней деловито оправил портки.

– Я… я нечаянно, – сбивчиво забормотала Аксинья. – Я просто собирала бруснику, вон там. – Она зачем-то махнула рукой в сторону туеска.

– Я же говорил, что ты умная девочка, хоть и строптивая.

Даже не поднимая головы, Аксинья чувствовала его усмешку. Странная, вязкая отчужденность охватила ее, заставляя наблюдать себя со стороны: бледную, напуганную, слепо уставившуюся себе под ноги, лишь бы ничего не видеть и не слышать, лишь бы притвориться, что ее и вовсе здесь нет. Где-то рядом продолжала говорить свои глупости Праскуша, но ее веселый щебет не долетал до сердца Аксиньи. А голос Сыгнея продолжал литься в уши, как ледяная вода, пробирая до костей:

– Ты и сама знаешь: коли Праскушу перестанут выпускать с крыльца, у меня всегда есть ты. Марфа-то ни за что тебе не поверит, что бы ты ей ни рассказывала. А я всем заявлю, что это ты меня соблазняла.

Аксинья не помнила, чем окончился их разговор. Едва Сыгней позволил, она бросилась бежать, не разбирая дороги. Ужас кричал у нее в голове, а сердце обливалось кровью и надрывалось от отчаяния. «Спасите! Спасите!» – вслух или про себя, она молила неизвестно кого, неизвестно на каком языке. Но только выбившись из сил и рухнув лицом в землю, Аксинья дала волю рыданиям.

О том, как получаются дети, она знала давно: взрослые не делали из этого таинства, да и на весенних игрищах парни и девки на выданье порой могли позволить себе излишнюю откровенность. Аксинья, конечно, еще даже сарафана не носила и в подобном не участвовала, но Ежена с Феодорой кое-чего ей объяснили.

Женатым же полагались степенность и верность друг другу, и блюли их строго. Даже мужику неохота было навлекать на себя общественное презрение, а уж за надругательство над незамужней девкой могли и вовсе прибить. Что до любви, то зачастую она считалась чем-то естественным, что приходит с возрастом и благословляется духами рода, а Сыгней… Почему? Зачем он такой? Ведь у него есть Ульяша!.. Но рассказать ей или тетке Настасье… Аксинья в отчаянии вспомнила жестокий, властный взгляд изменщика и поняла, что ей не выиграть в этой битве. Она не сможет ничего доказать. Она будет нема как рыба, молясь каждый день о том, чтобы ее поскорее