Поцелуй Снегурушки - Мария Тиамат - Страница 25

у нас возник недавно, но ведь сама история империи длится уже не один век. Может, тебе знакомо хоть что-то, о чем я говорю?

Аксинья отрицательно помотала головой и задумчиво, будто силясь что-то вспомнить, промолвила:

– Когда я росла, жрецы Бездны считались чудаками, которые рано или поздно навлекут на людей гнев духов. А слышал ли ты что-нибудь о Красном княжестве?

– Да… да это ж когда было! – Иван аж задохнулся. – Лет четыреста назад, не меньше.

– Вот как. – В серебристых, как месяц, глазах Аксиньи затаилась насмешливая грусть. Она словно смеялась над самой собой, но как-то горько. – Что ж, значит, четыреста лет…

Ивану стало жалко ее. Как и тогда, на болоте, перед избушкой Плакальщицы. Действительно, каково возвращаться в мир, где никто тебя не помнит? Где сменились названия городов, где люди думают совсем по-другому… Такой похожий, но в то же время искаженный, как отражение в водной глади. Интересно, чего же тогда для себя хочет Аксинья?

Порывшись в карманах, Иван нащупал глиняную свистульку, которую унес из избы Агафьи.

– А такое в твое время мастерили?

– Ой, что это? Побалушка? – Аксинья встрепенулась, с любопытством вытягиваясь, но не прикасаясь к вещице у Ивана на ладони. – Были похожие, но таких не видывала.

– Агафья вылепила. Дай-ка флягу. – Иван плеснул в крошечное отверстие воды. – Да ты попробуй, не бойся! – усмехнулся он, подбадривая девицу, которая робко таращилась на диковинку.

Аксинья бережно, обеими руками приняла свистульку, с явным восхищением рассматривая выведенные тонкой веточкой борозды-узоры. Затем снова, словно прося разрешения, взглянула на Ивана и поднесла игрушку к губам… Глиняная птичка забулькала и издала заливистую трель, веселым эхом зазвеневшую среди мертвенного сумрака. Аксинья вздрогнула, удивленно отняла свистульку от губ, а затем рассмеялась. Не так, как прежде, а искренне и приветливо, будто вся ее собранная в плотный бутон душа вдруг развернулась, являя Ивану свои краски.

– Ох и чудо-то какое! Какие умельцы-то появились! – восторженно воскликнула она, дунула снова, извлекая задорное щебетанье, и опять счастливо захохотала, как забавляющийся ребенок.

Нос Аксиньи заострился, как у любопытной лисички, на щеках заиграли ямочки, и вся она стала такая нарядная, юркая, что показалась Ивану другим человеком. Он поймал себя на невольной мысли, что любуется ею, а еще, что ему хочется, чтобы она всегда так смеялась. Чтобы светилась этой весенней теплой красотой, а в мягких серых глазах плясали искорки.

– Нравится – так бери! – предложил он.

– Правда? – смущенно обрадовалась Аксинья и тут же опустила взгляд, будто устыдилась подарка. Зато голос ее выразил все то, что скрыло сжавшееся обратно в комок тело. – Спасибо, Ваня…

Вот, пригодилась все-таки свистулька! Иван мысленно поблагодарил знахарку от всего сердца, надеясь, что отсюда его слова ее достигнут.

В тот вечер он не хотел, не хотел проваливаться в чужую явь – хотя бы потому, что ему было стыдно подглядывать без разрешения. А еще чужие чувства затягивали, точно беспросветный омут, и он терял себя, страшился забыть свое настоящее имя и не вынырнуть. Но, должно быть, обычного сна в мире духов тоже не существовало, ибо, едва сомкнув глаза, Иван вновь увидел прошлое Аксиньи.

Глава 5

И страхи рассудок терзают

– Принимайте, хозяева дорогие! Не с худом, а с добром пришла, милости прошу вашей! Жили мы в мире, будем жить и впредь.

Сопроводив такую речь низким поклоном, Аксинья миновала посеревшие от времени деревянные идолы, которые обозначали вход в березовую рощу. Вырезанные на округлых, пузатых столбах тела и лики дев взирали на каждого гостя со строгой взыскательностью, обещая суд по его умыслам без снисхождения. Но сам лесок был по-праздничному нарядный и будто бы испускал ласковое сияние, вмиг рассеивая детские страхи.

В то, что здесь могли обитать духи, Аксинья вполне верила: мох, совершенно разный – и изумрудный, и сизый, и причудливо пепельный, – укрывал землю пуховым одеялом. По нему было приятно ступать, прислушиваясь к мелодичному похрустыванию. Темно-рыжими пятнышками тут и там выглядывали уже опадающие березовые листья. Стройные, высокие деревца, точно невесты, смотрелись в голубое зеркало неба, расчесывая на ветру мягкие кудри. Шелест ветвей незаметно проникал вместе с горячим солнцем в сердце, оседая в нем золотой пыльцой, и она еще долго переливалась там, искрила, разливая безмятежную радость. Изредка в березняке попадались невысокие елочки. Они не были корявыми да тощими, как на противоположном берегу реки, и не нагоняли вокруг себя сумрака. Даже паутина здесь оставалась прозрачной и нарядной, как кружева.

Сейчас, под конец серпень-месяца, в роще сладко пахло грибами. Вчера Аксинья с девчатами набрала целый туесок маслят, лисичек да крутобоких подберезовиков, а возле зарослей бересклета наткнулась на полянку брусники. Места в коробе уже не нашлось, и наутро она решила ненадолго сбегать за ягодами сама, набрать немного лакомства для всей семьи к обеду.[20]

Лес, несмотря на пригожий вид, оставался по-своему коварен: хор черно-белых стволов мельтешил перед глазами, сливался в монотонный узор. Неугодного им человека духи легко могли наказать, заставив часами плутать средь одинаковых полянок. Но Аксинья не боялась рощи: с детства собирая здесь грибы и ягоды, она наизусть знала местность и могла сориентироваться даже без солнца. Вот и сегодня она быстро отыскала заветный клад: алые бусины, как драгоценные камни, выглядывали из-под овальных листов. Опустившись на колени, Аксинья принялась кропотливо обирать ягодку за ягодкой, внимательно избегая ярких, но ядовитых плодов бересклета, которые уже начали опадать.

Высоко-высоко, в кипящей зеленой вышине методично стучал дятел, ему вторила с другой стороны кукушка. Ее мягкий клекот эхом разлетался по лесу, убеждая: «Все хорошо. Сейчас самое прекрасное время года – нарядное, сытое; лето было хорошим, зерна собрали много. Потрудись, Аксиньюшка, не побрезгуй моими подарочками – зимой за ягодным взваром вспоминать будешь!»

И Аксинья рвала и рвала, и сердце радостно пело, и работать было легко. В голове теснились смутные радужные образы, они нахлестывались, увлекали в какую-то грезу. Вывел ее из забытья будто бы чей-то стон. Аксинья вздрогнула, оглядываясь на круговерть белых стволов, – небось, померещилось. Однако возглас повторился со стороны густого кустарника. Теперь Аксинья явственно узнала в нем голос Праскуши. Стонала девица радостно, но как-то неестественно. Почему-то сразу вспомнилось, как в прошлом году корежило судорогами мальчонку, который по глупости съел отраву… Охваченная дурным предчувствием, Аксинья вскочила и, раздвинув ветви бересклета, обмерла…

О том, что вышло из ее вынужденной сделки с Сыгнеем, Аксинья старалась лишний раз не вспоминать. На следующий день после сенокоса, когда настало время исполнять обещание, она пришла в ужас и решила улизнуть со двора пораньше. Но ей не повезло: мать как нарочно нагрузила работой в избе, и стоило Аксинье улучить минутку и прокрасться наконец к речке, Сыгней тут же ее и поймал.

– Эх, Аксинья-Аксинья! А как же уговор-то наш? Гляжу, строптивая все-таки ты девица. Как бы беды