Ну какой же ты мерзавец! - Арина Арская - Страница 43

испарина. Рубашка липнет к спине. Дышать становится почти невозможно. Я буду сейчас либо рычать, либо хрипеть, как умирающий

— А ветер срывает листву…

Её голос срывается на последнем слове едва слышно и тоскливо. Она вздыхает, откладывает синюю папку на столик, поверх предыдущей и замирает

Не двигается

Две секунды, которые длятся вечность

Моё хриплое и прерывистое дыхание выдаёт меня. Я слышу этот позорный, животный хрип. Она медленно разворачивается. Сначала плечи, потом корпус, потом голова. Наши взгляды встречаются сквозь узкую щель.

Застукала

И я громко выдыхаю, на грани низкого, горлового рыка. Наверное, я сейчас выгляжу как конченый псих, стоящий за коробками и рычащий, но…

Но я ничего не могу с собой поделать! Ни-че-го! Эта женщина выпила меня до дна и даже не заметила

Опять. Опять я голодный зверь. Разъярённый и жестокий.

А она — тихая, сладкая лань, которую хочется сожрать без остатка. Которую хочется разорвать на части и захлебнуться ею, её запахом, её плотью, её криками

Вот только нас разделяет стеллаж. Длинный, на всю комнату, заставленный коробками и папками

Это её спасает. Ей повезло

Моё тело всё равно требует действий. Я хватаю с полки коробку, которая загораживает мне обзор, и с глухим стуком, полным ярости, стаскиваю её на пол

Распрямляюсь. Распрямляюсь, пытаясь унять дрожь в руках

Я смогу через эту пустую полку перелезть к Горошкиной? Вот уж она точно обалдеет от моей придурочности.

— Что это за песня? — спрашиваю глухо

Голос хриплый, как будто не говорил несколько дней

Горошкина смотрит на меня и не думает отводить взгляд. Её пальцы всё ещё лежат на синей папке

Хочу схватит её за руку и прижать её маленькую ладонь к моей раскалённой твёрдой плоти. Моя фантазия так реальна, что я даже почти чувствую её пальцы на моей боеголовке

— Ты правда думаешь, что тебе это надо знать?

Глава 45. Вспомнила

* Демьян *

От её тихого и спокойного вопроса по плечам, по спине вновь проходит волна тёплых, тягучих мурашек. Я сжимаю челюсти.

Ширинка сейчас лопнет

— Если я спросил, значит, да, — цежу я, — я хочу и должен знать, что это за песня

И снова я не могу себя контролировать. Снова из меня поднимается вместе с возбуждением та самая чёрная, клокочущая ярость, которой я почти не могу сопротивляться.

Которая душит меня, заставляя сжимать кулаки и скрипеть зубами

Она бесшумно разворачивается ко мне всем телом. Делает несколько шагов к стеллажу. Останавливается вплотную к нему. Так близко, что я могу протянуть руку и схватить её за шею

Она заглядывает мне в глаза

— Это песня, которую я пела моему мужу Николаю

Она смотрит на меня. Не моргает. Не плачет. Голос её ровный, спокойный, почти отрешённый, но я чую под этим холодом, под этим льдом чёрное горе и чёрную скорбь. Такую глубину боли, что у меня самого перехватывает дыхание

Мне на секунду самому кажется, что я потерял очень близкого и дорогого мне человека

— Ему в последние месяцы перестали помогать обезболивающие, — продолжает она. — Он мог засыпать только под эту песню

Я не дышу

— Я сидела рядом, — Горошкина не отводит взгляда. — Держала его за руку и пела эту песню. Он успокаивался и засыпал.

Её немигающий взгляд обжигает меня страхом и отчаянием перед неотвратимостью смерти. Перед тем, что от неё не спрятаться за деньгами, за властью, за связями

Он может прийти и забрать тебя.

Если бы Горошкина сейчас заплакала, разрыдалась, как нормальная баба, я бы выдохнул. Выпустил бы из себя хотя бы немного этого липкого, давящего ужаса перед её горем

Но она не плачет

Просто смотрит

Видимо, выплакала все слёзы над болью мужа, и сейчас я чувствую себя совсем ничтожным

И мне кажется, что сейчас я в её глазах я вижу её мужа — истощённого, со впалыми щеками. Вижу, как он лежит на кровати, а она сидит рядом, сжимает его слабую, костлявую ладонь с крупными узловатыми суставами и поёт. Поёт и смотрит перед собой чёрными от горя глазами.

Она правда любила его.

Любила так сильно, что не боялась смерти. Она была рядом и не пряталась за сиделками и медсёстрами. Не убегала, а была рядом и достойно провела мужчину на то свет с любовью, лаской и заботой.

С трудом сглатываю

— И кому ты поёшь? — мой голос звучит глухо. — Мужа здесь твоего нет

А я… прячусь за злыми словами. Хочу казаться высокомерным, жестоким мужиком, которому начхать на чужое горе

— Почему же его нет? — она клонит голову чуть набок, и пучок на затылке слегка смещается. — Он всегда будет со мной.

Всегда будет.

С этой любовью мне не конкурировать

Я знаю. Она знает. Я уже проигравший. Меня она не любила, а Николай… тот, о ком она всегда будет помнить с печальной улыбкой.

Такая любовь у женщин бывает один раз, и если я что-то и понимаю в этих глупых, сентиментальных бабах, так это то, что после такой любви они уже не любят по-настоящему. Только вспоминают. Только берегут в сердце образ этой любви

Если бы Коленька был живым, то… может быть, ситуация для меня была бы не такая печальная. Живые много грешат, живые ошибаются, а мёртвые — нет. Над головами мёртвых со временем вырастает нимб непогрешимости и исключительности

— Эта песня... — Горошкина вздыхает, и её плечи опускаются. — ...и меня успокаивает.

— Глупая песня, — говорю я, прежде чем успеваю осознать свои слова. — И поёшь ты отвратительно

Вот

Опять сказал гадость

И замолкаю, ошарашенный собственной глупостью. На ровном месте оскорбил женщину, которая только что поделилась со мной самым сокровенным. Которая почти умерла вместе с мужем, но почему-то выжила и вот сейчас стоит передо мной

А я опять ляпнул и не подумал.

Сейчас уж Горошкина точно не заслужила оскорблений за её тоску по умершему мужу.

Песня у неё красивая и меланхоличная. А голос — тихий, мелодичный, убаюкивающий.

Горошкина кладёт руки на полку: ладонь на ладонь, а затем опускает на них подбородок и вздыхает. Смотрит на меня задумчиво, почти отстранённо

— Ты сейчас сказал, что тебе моя песня невероятно понравилась, — её губы чуть изгибаются в усмешке. — И