Немчик - Тико Кипиани - Страница 4
4
Александр Петрович и Александр Фёдорович с трудом взошли на помост. Оба были босыми, на их телах виднелись страшные кровоподтёки, а на груди у обоих висели таблички с надписью «партизан». Когда обоим Александрам накинули петли, у Матрёны в глазах потемнело и она рухнула наземь. Кто-то поднял её, оттащил в сторону. Очнулась она от того, что соседка Настёна Техниченко — крупная незамужняя деваха за тридцать — била её по щекам. Рядом стоял господин Эрхардт.
— Уведите её быстрее! — скомандовал он Настёне.
Настёна подхватила Матрёну под руки и потащила в сторону дома. Уже находясь дома, Матрёна долго не могла найти себе места от увиденного. Ей хотелось то рвать на себе волосы, то убиться от бессилия. Матери она ничего рассказывать не стала — та и так была не в себе, детям — тем более. Но дети всё уже знали: слухи в слободе распространяются быстро.
— Тётя, ты была на казни? Как это, когда человека вешают? Петька Петренко сказал, что он ногами долго-долго сучит… — начал было Ваня.
— Замолчи! — закричала на него Матрёна. — Не смей так говорить! Никогда!
— Дочка, ты чего орёшь? — удивилась мать.
— Ты не поняла? Сегодня и вправду казнили двух коммунистов. Повесили на площади. Это очень страшно!
Матрёна металась по сеням.
— Я не знала, — перешла на шёпот мать. — И кого же казнили?
— Александра Петровича и Александра Фёдоровича из райкома партии, — так же шёпотом ответила ей Матрёна.
— Так райком же эвакуировался?
— Их оставили в подполье.
— Вот оно как, — мать замолчала.
— Повесили, значит, — продолжила она через некоторое время и вдруг заплакала, запричитала. — Горе-то какое! Горе-то какое!
— Мама, не надо! Тут дети! — попыталась остановить её Матрёна, но сама тоже расплакалась.
Следом за ней начали плакать дети.
Поздно вечером, когда детей уложили, Матрёна пошла к местной знахарке бабке Биджике попросить какой-нибудь успокоительный настой: на душе у неё было невыносимо тяжко и от этого она не могла сомкнуть глаз.
Биджика без расспросов впустила Матрёну в дом. Её жилище было настолько ветхим, что не привлекло немцев в качестве места для постоя, его местоположение не подходило и под блиндаж, поэтому дом не разломали.
У бабки уже был гость — дальний родственник Матрёны дед Федот. На столе перед ним стоял графин со смородиновой настойкой и нехитрая закуска: варёная картошка, солёные огурцы и мелко нарезанный репчатый лук, политые подсолнечным маслом.
Дед был уже прилично пьян и сидел за столом, раскачивая головой:
— Какие люди сгинули, какие люди!
Он запрокинул очередную стопку.
— Ты чего хотела? — спросила бабка Матрёну.
— Хотела успокоительного попросить, — зашептала Матрёна. — Плачу не переставая после этой ужасной казни, успокоиться не могу. Так жаль их — Александра Петровича и Александра Фёдоровича!.. Всё из рук валится. Хоть сама вешайся!
Матрёна всхлипнула.
— Садись за стол! — строго приказала бабка, налила настойку в стопку и придвинула её к Матрёне. — Вот тебе успокоительное.
— Я ж не пью! — попыталась отказаться Матрёна.
— Пей! — скомандовала Биджика. — Пей залпом! За души невинноубиенных рабов твоих, Александра и Александра, молимся, чтобы земля была им пухом. И чтобы попали они в рай в конечном итоге. Хотя коммунистам в раю не место. Но такой мученической смерти даже они не заслуживают.
Бабка перекрестилась.
— Опять ты за своё, старая! — попрекнул её дед. — Никак не можешь коммунистам революцию простить. Уж сколько лет прошло, а в тебе всё сидит эта контра.
— Ты зато первый коммунист на селе!
— И горжусь этим!
Дед запрокинул очередную стопку. Матрёна выдохнула и последовала его примеру. Настойка обожгла горло и горячо разлилась по телу — у бабки все настойки были очень крепкие, градусов под семьдесят.
Дед Федот придвинул к Матрёне закуску.
— Закуси, дочка!
Матрёна съела солёный огурец.
— Давай не стесняйся, налегай! — уговаривал её дед. — Небось целый день ничего не ела. А то голова закружится — и до дому не дойдёшь. Помяни обоих Сашков! Крепкие мужики были! Настоящие коммунисты! Все пытки перенесли без единого крика, без единого стона. И на смерть пошли с улыбкой, как на праздник.
Дед уронил голову на стол и горько заплакал.
— Не зря же говорят, что на миру и смерть красна, — утешила Биджика деда. — Хуже, когда где-нибудь во рву человек кончается или в чистом поле. И никого рядом с ним нет. Некому оплакать его.
Бабка замолчала. Дед вытер глаза:
— Хоть бы похоронить их дали по-человечески, ироды! Говорят, в Белгороде на базарной площади виселицу соорудили. И там повешенные по несколько суток висят — для устрашения народа.
— Батюшки мои! — всплеснула руками бабка.
— А за что их повесили, дедушка? Что они сделали?
— Их поймали, когда они резали телефонные провода, связывающие немецкий штаб с фронтом.
— Бедные они! — всхлипнула Матрёна.
— Ещё евреев зачем-то арестовывают, — перевёл тему разговора дед. Причём целыми семьями. Больницу открыли местную, персонал обязали работать, а лечить народ всё равно некому: всех врачей-евреев увезли в кацет в Белгород.
— Что такое кацет? — перепросила бабка.
— Концентрационный лагерь, немцы его так называют — кацет. Там не только евреев содержат, там и коммунисты сидят, и комсомольцы, и пленные красноармейцы. Условия ужасные. Кормят плохо, бьют, пытают, женщин и мужчин содержат в камерах вместе. Сущий ад!
— А как же немцы узнают, кто коммунист, кто комсомолец, а кто еврей?
— Это уже старосты и полицаи стараются, которые на службу к немцу пошли. Составляют списки и передают оккупантам. И самое страшное, дочка, что не только они доносят. Говорят, в Белгороде перед немецкой тайной полицией очередь в пятьсот человек выстроилась с доносами.
— Так и на тебя, дедушка, могут донести? — ужаснулась Матрёна.
— Могут, — печально согласился дед.
Уже и настойка закончилась, и закуска, а молодая женщина, старуха-знахарка и дед — бывший революционный матрос, а теперь связной у партизан — ещё долго сидели за столом и оплакивали первых казнённых подпольщиков. За окном завывал ветер,
- Предыдущая
- 4 / 47
- Следующая