Немчик - Тико Кипиани - Страница 3
3
— Немцы теперь навсегда придут? — тревожился Ваня.
— Да что ты, мой сладкий! Конечно, не навсегда, — успокаивала его бабушка. — Как только Красная Армия наберётся сил, сразу прогонит немца восвояси. В восемнадцатом году немец тут недолго продержался. И сейчас так будет.
— А почему у Красной Армии сейчас нет сил? — не унимался Ваня.
— Ох, Ванечка, нельзя такие вопросы задавать! — забеспокоилась Никитишна.
— Тогда мы с Сёмой наберем камней, сядем в засаду и будем кидаться ими в немцев, поможем Красной Армии! — расхрабрился Ваня.
— Что ты, милок, не надо! У них и пистолеты, и ружья, и автоматы. Лучше немцев не злить и лишний раз на глаза им не показываться. Обещаешь мне, что будешь вести себя тихо?
— Обещаю! — нехотя согласился Ваня, но по глазам было видно, что он не собирается отказываться от своих планов.
Немцы вошли в Томаровку 22 октября 1941 года и стали организовывать жизнь по своим правилам. Солдат и офицеров расквартировали по домам сельчан. Выбор падал в первую очередь на самые просторные и добротные постройки.
Матрёнин дом сразу привлек внимание оккупационных властей: он был новым, из красного кирпича с черепичной крышей и резными белыми ставнями. В доме были просторные тёплые сени, на первом этаже располагались большая горница и две спаленки. Из горницы узкая деревянная лесенка вела на мансарду. Отапливался дом большой русской печью. В ней же обычно и готовили в холодное время года. Дом был обставлен добротной деревянной мебелью: были у Повалихиных и буфет с резьбой, и книжный шкаф, доверху уставленный книгами, и изящные этажерки с разной мелочью. Члены семьи спали на деревянных кроватях, устланных пуховыми перинами и покрытых расшитыми подзорами. На кроватях громоздились пирамиды из пуховых подушек, накрытые ажурными вязанными накидками. Везде, где только можно, красовались такие же ажурные салфетки: лежачая Никитишна вязала их теперь десятками из белой хлопчатобумажной нити десятого номера.
На гладком, выскобленном до белизны деревянном полу лежали пёстрые домотканые половики. В горнице стоял большой прямоугольный обеденный стол, который по выходным и праздникам накрывали богато расшитой скатертью. На стене в горнице висели дореволюционные тёмного дерева часы с кукушкой, подаренные Никитишне на свадьбу отцом. Многие добротные вещи в этом доме имели дореволюционное происхождение. Сохранилась даже большая мягкая льняная скатерть с вытканными на сером фоне бледно-жёлтыми двуглавыми орлами и с широкой мягкой бахромой. Её, как и другие памятные вещи, Никитишна бережно хранила в сундуке и никогда не использовала.
На подворье Повалихиных также располагался большой сарай с курятником, банька и отхожее место — всё чистое, аккуратное. За домом был яблоневый сад, несколько вишнёвых деревьев, многочисленные кусты малины, крыжовника и смородины — чёрной и красной, а также большой ухоженный огород, возделываемый трудами Матрёны и детей.
Немецкие офицеры заняли дом, но на улицу семью не выгнали, как это происходило в других случаях. Старший офицер, господин Эрхардт, разрешил Матрёне с оравой остаться в тёплых сенях: наступали холода. За это она должна была убирать дом и стирать для немцев.
Матрёна на ночь стелила в сенях матрасы и тряпки, которые не понадобились постояльцам. Теперь вся её семья спала на полу вповалку. Днём матрасы и одеяла складывали одно на другое, и на этом подобии ложа лежала Никитишна. Готовили и кипятили воду для чая на примусе, пока было, чем его заправлять, а потом на улице в котелке на костре из хвороста и щепок, которые собирали дети.
В первые же недели немцы перерезали всех кур на Матрёнином подворье и опустошили подвал, съев запасы солений и грибов, заготовленных на зиму. Они также разворошили сундук Никитишны, изодрали на портянки часть добротных домотканых льняных простыней, наволочек и рушников из Матрёниного приданого — с кружевными прошвами, вывязанными тончайшим стальным крючком с головкой в один миллиметр, и красивой вышивкой крестиком, над которыми Матрёна когда-то корпела долгими зимними вечерами. По местным обычаям у невесты в приданом должно было быть столько постельного белья, чтобы его хватило на двадцать лет. У Матрёны было хорошее приданое. И вот теперь немцы его безжалостно уничтожали.
В середине ноября Томаровка, как и вся Белгородчина, перешла на немецкое время: стрелки часов перевели на час назад. На улицах появились полицейские — «полицаи», среди них было много местных. Начались аресты не успевших эвакуироваться коммунистов.
Школы не работали. В одной из них немцы организовали госпиталь; здание другой школы было разрушено, в оставшейся его части разместили конюшню и полевую жандармерию. Ходили слухи, что именно в жандармерии пытают коммунистов.
Происходящее вводило Матрёну в состояние панического ужаса. Спасала рутина: надо было как-то кормить, мыть, утешать четверых детей и больную мать, а также вести домашнее хозяйство в непривычных условиях. И без того худенькая Матрёна стала ещё худее, даже губы у неё как будто стали тоньше — или она их так сжимала от напряжения, под глазами появились тёмные круги.
Труднее всего было добывать еду. С приходом немцев работы не стало. Матрёна еле-еле сводила концы с концами, чтобы прокормить свою ораву. Приходилось продавать вещи, которые представляли хоть какую-то ценность и которые удалось спрятать от незваных гостей, или менять эти вещи на еду.
Первыми были проданы родительские обручальные кольца и золотые серёжки Никитишны, которые отец подарил ей на свадьбу. За обручальное кольцо перекупщик дал шестьсот рублей, этих денег хватало на шесть буханок хлеба. Тридцать восемь золотых червонцев — неприкосновенный запас из приданого Никитишны, который родители Матрёны хранили на чёрный день, — был отдан на общее благо ещё в 1931 году, когда колхозные активисты собирали у слобожан золото на покупку за границей нового трактора. «Эх, как бы они сейчас пригодились!» — думала Матрёна, расставаясь с последними семейными реликвиями.
Иногда Матрёна наблюдала через приоткрытую в горницу дверь, как пылал огонь в печи, а немцы — голые молодые мускулистые — приводили себя в порядок, ни на кого не обращая внимания, и хохотали. Единственным, кто никогда не ходил по дому голым, был господин Эрхардт.
Эпизод 4. Первая казнь
Пятнадцатого ноября на центральной площади Томаровки немцы соорудили виселицу. А на следующий день принудительно согнали на площадь местных жителей. Люди в ужасе ожидали, кого же будут
- Предыдущая
- 3 / 47
- Следующая