Нам не быть вместе - Александра Шундель - Страница 2

поступить в…

Она не договорила – слова разбились о мамин взгляд, холодный и острый, как опасная бритва дедушки, которая до сих пор хранилась в комоде. Мама приподняла брови.

– Куда? В художественное училище?

Саша осторожно кивнула.

– Чтобы потом на Центральном бульваре стоять, портретики рисовать?

– Нет, – Саша стянула со стола альбомы и прижала их к груди, будто пытаясь защититься от маминого взгляда. – Я хочу профессионально этим заниматься.

– Ты Репин? Шагал? Моне? Или, – она усмехнулась, кивком подбородка указав на альбомы, – хотя бы Пикассо?

Саша бросила ненавидящий взгляд на бюро и вышла из комнаты.

Все дело было в ее деде, Льве Константиновиче Ваганове. Сама Саша его не застала – он умер за пару лет до ее рождения – но его дух незримо витал в их квартире, словно став четвертым членом семьи. В годы войны дед пошел добровольцем на фронт, прибавив себе возраста, и даже получил награду, а после опубликовал свои полевые заметки. Спустя какое-то время он устроился репортером в газету и вскоре начал ездить по всей стране, составляя яркие и бойкие статьи, то клеймящие тунеядцев, то прославляющие достижения науки и сельского хозяйства.

Имя Льва Ваганова стало известно в журналистике, и Сашина мама, ослепленная редко появляющейся дома звездой отца, твердо решила пойти по его стопам. Вера Ваганова – звучит! Она даже уроки делала за его бюро, представляя, как однажды будет тут же писать хлесткие и бойкие статьи – совсем как отец.

Не вышло. Не получалось ни хлестко, ни бойко, а сам Лев Константинович, человек принципиальный, даже мысли не допускал о том, чтобы помочь дочери с поступлением. Да она и не просила.

Мама твердо стояла на земле, а Саша..… любила мечтать.

Когда появилась Саша – бойкая и веселая девочка – ее день сразу же оказался распланирован по минутам: танцы, музыкальная школа и, конечно же, литературный кружок. Саша исправно ходила на курсы, но получалось у нее не очень хорошо – она больше рисовала на полях, чем писала, превращая возникающие в голове образы не в слова, а в рисунки. Однако со временем любовь к чтению дала свои плоды: слова стали складываться в строчки, метафоры и гиперболы, пусть и не блещущие оригинальностью, зато вполне снос-но читаемые.

Мама будто не замечала, с каким трудом даются Саше литературные курсы, не видела вторичности ее оборотов. «Моя дочь пишет! – гордо заявляла она подругам. – Пойдет по стопам Льва Ваганова!» И Саша выросла с какой-то внутренней уверенностью даже не в том, что талантлива и это ее путь, а что другого у нее и нет.

Возвращаясь домой после всех кружков и курсов, она доставала из шкафа альбом для рисования, карандаши и маркеры, и принималась рисовать – портреты, иллюстрации к прочитанным книгам, пейзажи… Белые листы словно наполнялись тенями и линиями, которые надо было только обвести, и рисунок оживал под ее уверенной рукой.

Но портрет дедушки и бюро, запертое на ключ, пока Саша не окажется достойна за ним сидеть, обязывали.

Саша плотнее закуталась в свитер – она купила его на барахолке на «Уделке», куда Лера уговорила ее поехать. Огромный павильон с горами второсортного тряпья, но Лере нравилось там копаться, она то и дело восклицала: «Смотри! Это же настоящие Дольче!», а Саше надоело стоять в стороне. Протянув руку, она цапнула первую попавшуюся вещь, и пусть это оказался не «настоящий Дольче», со свитером у них случилась любовь с первого взгляда. Огромный, мягкий, с широким воротником, который можно было капюшоном накинуть на голову, он доходил Саше до колен, а рукава полностью скрывали пальцы. Лера только недоуменно вскинула идеальной формы брови, когда увидела Сашу, любовно обнявшую находку:

– Это что за палатка?

– Это не палатка! Это, – Саша вынырнула из воротника. – Это… Гнездо!

Теперь Гнездо спасало ее долгими октябрьскими вечерами – отопление еще не включили, деревянные рамы пропускали все сквозняки, по паркетному полу тянуло стылым ветром с Невы.

Саша оказалась в этой квартире почти случайно: Кузнецовы – какие-то старинные знакомые Льва Константиновича, в свое время выбравшие-ся из Энска и осевшие в тогда еще Ленинграде, после его кончины поддерживали переписку с «Верочкой», баюкая в сухощавых строчках память о «великом Ваганове». Вера Львовна, конечно, не могла не упомянуть, что Саша поступила в Петербург на журфак (умолчав, однако, что поступила с трудом и на платное отделение), и Кузнецовы предложили Саше пожить в их квартире, пока они сами покидают город на «период слякоти и депрессии».

Вера Львовна была в восторге – настоящая питерская квартира в центре города, на третьей линии Васильевского острова! Саша сначала тоже обрадовалась – до универа было минут десять пешком – но в первую же ночь замерзла так, что не смогла заснуть, и на следующий день проспала первую пару.

Комната, в которой ей настоятельно советовали поселиться на время отсутствия хозяев, выходила на Неву и имела пять окон, в каждое из которых нещадно дуло. Саша нашла на антресолях старое байковое одеяло, закуталась в него и забралась с ногами на кровать, сама себе напоминая нахохлившегося воробья. Ягодный чай, еще минуту назад исходящий паром, уже был едва теплым, и Саша поспешно выпила его, прикусывая любимые сушеные манго из пакетика, в надежде согреться изнутри.

Потянулась к конспектам – надо бы повторить историю русской журналистики перед завтрашней лекцией – но от сладкого и теплого разморило, и Саша, несколько раз перечитав одну и ту же строчку, отложила тетрадь в сторону, решив подремать пару минут…

Она проснулась от стука – резкий порыв ветра вышиб форточку, и холодный влажный воздух ворвался в комнату. Подскочив на кровати, Саша пару раз моргнула, прежде чем поняла, что случилась, и слепо уставилась в окно.

Руки сами потянулись за альбомом и карандашами. За окном все было темно, но темнота эта имела разные оттенки, разную структуру и, казалось, даже скорость, и иссохшаяся деревянная рама оформляла прямоугольник улицы в идеальный пейзаж.

Темно-серый – мокрый асфальт.

Темно-синий – изгиб Невы, величественной и неумолимой, с редкими проблесками ярких точек от огней города.

Темно-коричневый – нахохлившиеся дома и куцые деревья без листвы.

Почти песочно-серой пеленой растянулись со свинцового неба струи дождя.

Саша рисовала так быстро, как только могла,