На северо-западных рубежах. Противостояние с Финляндией и Эстонией. 1917-1956 - Михаил Юрьевич Васьк - Страница 18
- Предыдущая
- 18 / 82
- Следующая
18
Про что иное – только: «Дайте пить!»
Рука хватает мысленный кувшин,
И сердце рвётся вдаль хоть до вершин
Далёких гор бежать в мороз, метель,
Срывая дверь со всех её петель!
…А пушки всё палят, палят в ответ,
И водолея посланного нет…
Рыдает раненый на все лады:
– Братишечки, хоть капельку воды…
Сгустились сумерки. Призыв услышан.
Хоть у колодца водолей застыл,
В замёрзший сруб он кровь свою пролил
И лёд вмиг растопил опять под крышу!
И в венах раненых источник бьёт воды,
Что из вечерней вытекла звезды!
…Чуть слышен стон опять, как знак беды:
– Братишечки, воды, воды, воды…
Прощай, Кирвесмяки!
(отрывок)
Был сущий ад над нашей головой,
Клянусь, как будто огненная лава!
Как Высший Суд там, на передовой…
Не нужно чести никакой иной,
И благодарности тупиц, и славы…
Итог я твёрдой подведу рукой.
Сожжённый лес лишь видел боль атаки…
Прощай, край Тайпале, мой дом родной!
Побит, изранен, но живой, живой!
Прощай навеки, хутор Кирвесмяки!
Песнь о Кууярви[1]
Олóнецкой шли мы дорогою,
И сражались не в шутку – всерьёз!
Ветер знойный нам волосы трогал,
Пыли пуд в сапогах каждый нёс.
Опаляло не только нас солнце,
Но и пушки угарным огнём…
Но с упорством, присущим чухонцам,
Шли вперёд мы и ночью, и днём.
Каждый воин давно уж измотан,
А мечтает – лишь только поспать…
И мундиры залиты все пóтом…
Пить! Родник бы скорей увидать!
Чаща леса нас мáнит прохладой —
Там ручьи и разлапистый мох.
Сбросить ношу солдату бы надо,
Чтоб спокойно вздремнуть себе мог…
Но внезапно чтó там увидали?
(Мне не снилось такое во сне!)
Вдруг открылись холмистые дали,
Чудо-озеро спит в тишине…
А в долине сереет деревня
В пышной зелени прямо у вод.
Как из сказки шагнула к нам древней,
Как мечта, коей грезит народ…
Ах, какое бы было нам счастье
Жить у озера там в тишине!
Лунной ночью и ночью ненастной
Вдаль скользить по озёрной волне…
…В том походе нас три было брата.
И тогда мы себе поклялись,
Если будем ещё здесь когда-то,
То споём песнь в честь озера ввысь:
«Холмы Кууярви, луна Кууярви…
И карсикко-ели[2] скелет
На фоне небес силуэт…»
Эта песня нам путь сокращала,
И строка прибавлялась к строке.
Край Карельский она прославляла,
Надо песню и дальше нам петь!
Но – высокая плата за песни…
Ты спроси у карельских холмов,
Было ль время когда-то чудесней,
Рун поэтов, великих певцов?
Что ж, не дал песне быть бесконечной
Злобный рок, ледяной властелин.
В перестрелке ушли братья в вечность
Средь лесистых холмов и долин…
Из троих лишь один я остался.
Навсегда не допет наш куплет…
И потом где бы я ни скитался,
До сих пор утешения нет…
«Холмы Кууярви, луна Кууярви…»
Песнь мою прерывает слеза,
Вновь туманом покрыты глаза…
Глава VI
Московский мир 1940 года: условия, продиктованные Сталиным
13 марта 1940 года Финляндия погрузилась в траур. В знак скорби по погибшим и материальным потерям по всей стране были приспущены государственные флаги, приостановили работу госучреждения. Газеты, печатавшие текст мирного договора с СССР, поместили его в траурные рамки. Патриотически настроенные граждане надевали черное. По щекам многих людей, слушавших радиообращение министра иностранных дел Вяйнё Таннера об окончании войны и крайне тяжелых для финнов условиях мирного соглашения, текли слезы. Некоторые взахлеб рыдали…
«Цену мира спроси у солдат…»
Народ недоумевал: как не побежденная на поле битвы страна может согласиться на такой ультиматум? Как можно добровольно отдать противнику десятину своей территории, включая колыбель финской «самости» – землю Калевалы? Как можно лишить крова и имущества до полумиллиона соотечественников, оставить могилы предков и совсем свежие захоронения солдат, храбро защищавших родину?
Когда на следующий день подписавшая мир финская правительственная делегация во главе с премьер-министром Ристо Рюти возвратилась из Москвы в Хельсинки, город встретил ее холодным молчанием и сосредоточенностью…
В войсках же, напротив, царило радостное возбуждение – зачитывали приказ Верховного главнокомандующего маршала Маннергейма № 34:
«Солдаты прославленной финской армии! – говорилось в приказе. – Между нашей страной и Советской Россией заключен суровый мир, передавший ей почти все поля боев, на которых вы проливали свою кровь во имя всего того, что для нас дорого и свято. Вы не хотели войны, вы любили мир, труд и созидание, но вас вынудили воевать… Более пятнадцати тысяч из вас, ушедших на поле битвы, никогда больше не увидят родного дома, а многие навсегда потеряли способность трудиться. Но и вы наносили чувствительные удары. И если сейчас двести тысяч ваших врагов лежат в сугробах, невидящим взглядом всматриваясь в наше звездное небо, то в этом нет вашей вины. Вы не испытывали к ним ненависти и не желали им ничего плохого. Вы всего лишь следовали жестокому правилу войны: убить или самому быть убитым…»
Приказ Ставки (его потом напечатают все газеты и развесят на стенах всех кирх страны) вторил чувствам солдат. Еще бы – уцелеть в такой мясорубке! Да и верно подметил старый маршал: несмотря на пропаганду по обе стороны фронта, никто не испытывал особой ненависти к противнику, тем более у многих на «той» стороне были родственники, знакомые, сослуживцы, однокашники, ведь всего четверть века назад все жили в одной державе…
Рассказывают, когда в 12.00 по ленинградскому времени (в 11.00 по финляндскому) 13 марта был прекращен огонь, во многих местах финны, не забывшие еще имперского языка, стали кричать в соседние траншеи: «Эй, русские! Войне – конец! Идите к нам мириться и водку пить!». И ведь шли! (Хоть это никогда, понятное дело, у нас не афишировалось.) И
- Предыдущая
- 18 / 82
- Следующая