На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун - Страница 9

справедливость», которые переделывали бы мир согласно рациональному плану или великому моральному расчету. Они черпают из «рокового самомнения» общества и ошибочного принципа равенства, чтобы атаковать две опоры цивилизации — традиционную мораль и конкурентные рынки. Их воодушевляет форма социального и интеллектуального примитивизма, которая воображает режиссера за всеми «самоупорядочивающимися процессами» и не обладает зрелостью, чтобы постичь историческую эволюцию и социальное сотрудничество, выходящие за рамки преднамеренного замысла. Они также по-детски требуют равенства результатов. Они неуместно подчиняют мораль рациональным стандартам и смешивают рыночную и моральную справедливость с результатами, а не с правилами. Они вмешиваются в рынки таким образом, что вредят инновациям, развитию и спонтанному порядку. Более чем просто заблуждаясь, социальная справедливость атакует саму справедливость, свободу и цивилизационное развитие, обеспеченные рынками и моралью. Если вера в социальное и политическое управление обществом — это то, что ведет нас по этому пути, то общество должно быть демонтировано.

В реально существующем неолиберализме этот демонтаж происходит на многих фронтах. С эпистемологической точки зрения демонтаж общества предполагает отрицание его существования, как это делала Тэтчер в 1980-х, или объявление озабоченности неравенством «политикой зависти», — линия, которую тридцать лет спустя использовал кандидат в президенты Митт Ромни и которая сегодня стала повседневной отповедью на предложения о налогообложении богатства. Политически это предполагает демонтаж или приватизацию социального государства — системы социального обеспечения, образования, парков, здравоохранения и услуг всех видов. В правовом отношении это предполагает использование аргументов о свободе для оспаривания равенства и секуляризма, а также экологических, медицинских, трудовых норм и защиты прав потребителей. В этическом плане это предполагает вызов социальной справедливости через естественный авторитет традиционных ценностей. В культурном отношении это влечет за собой версию того, что ордолибералы называли «демассификацией», — укрепление индивидов и семей против сил капитализма, которые им угрожают.

Последний поворот, особенно незнакомый американцам, требует краткого разъяснения. Ордолиберализм, известный своими корнями во Фрайбургской школе, отличался более явным конструктивизмом — в отношении государства, экономики и субъекта — чем любая другая разновидность неолиберализма. Демассификация была одним из таких конструктивистских проектов: целью было бросить вызов процессу, который ордолибералы считали присущим капитализму, в ходе которого формируется население, все больше мыслящее и действующее как масса. Называя этот процесс «пролетаризацией» (принимая большую часть исторического анализа Маркса, но отвергая его политические ценности и надежды), они рассматривали капитализм как порождающий деиндивидуализированную и даже детерриториализированную социальную силу, склонную восстать против него с требованиями социального государства или социалистической революции. Ордолиберальная демассификация была направлена на противодействие пролетаризации путем предпринимательствования (и, следовательно, реиндивидуализации) рабочих, с одной стороны, и повторного укоренения рабочих в практиках семейного самообеспечения — с другой. Повторное укоренение и самообеспечение, как называл эти практики и способствовавшую им политику Вильгельм Рёпке, должны были создать новую «антропологическую структуру», чтобы сделать рабочих «более устойчивыми к экономическим спадам». «Укорененные в сообществе и семье», они смогут выдержать то, что коллега Рёпке Александр Рюстов назвал «холодным обществом» экономической цены и факторной конкурентоспособности. Эта опора также помешает рабочим «стать жертвой пролетарского угара, требующего „гнилых плодов государства всеобщего благосостояния“».

В конце XX века «демассификацию» сменили неолиберальные «предпринимательствование» и «капитализация» субъектов как политические реформы, направленные на передачу почти всего, предоставляемого социальным государством, индивидам и семьям, укрепляя их по ходу дела. Три важные вещи происходят посредством этих стратегий. Во-первых, предпринимательствование, или то, что французы и британцы называли «ответственность», порождает субъект, которого Фуко назвал «множеством предприятий», или то, что в своей финансиализированной форме Мишель Феэр называет «портфелем самоинвестиций», предназначенных для поддержания или повышения стоимости человеческого капитала. (Этот портфель включает уход за детьми, образование, здоровье, внешний вид и обеспечение старости.) Во-вторых, заменяя пасторальные стратегии Рёпке по формированию устойчивости, в рамках которых городские домохозяйства должны сажать огороды и держать кур, сегодняшние депролетаризированные и деюнионизированные работники входят в «шеринговую» и «контрактную» экономику, где они превращают свою собственность, время, связи и самих себя в источники капитализации. Сдавая комнаты на Airbnb, работая водителем в Lyft или Uber, выполняя фриланс-заказы на TaskRabbit, совместно используя велосипеды, инструменты и автомобили или просто управляя множеством частичных или краткосрочных источников дохода («побочные заработки»), индивиды и домохозяйства стремятся пережить сокращения и экономические спады. В-третьих, по мере сокращения государственных инвестиций в образование, жилье, здравоохранение, уход за детьми и социальное обеспечение, семья вновь обременяется задачей обеспечения всех видов иждивенцев — молодых, старых, немощных, безработных, обремененных долгами студентов или взрослых с депрессией или зависимостью.

Этими тремя способами неолиберализм не только вернул капитализм с края пропасти, когда тот был в кризисе в 1970-х, но и спас и субъекта, и семью от разрушительных сил поздней современности. Действительно, эпистемологический, политический, экономический и культурный демонтаж массового общества в человеческий капитал и морально-экономические семейные единицы, наряду с последующим восстановлением как индивида, так и семьи в самый момент их кажущегося исчезновения, являются одними из самых впечатляющих достижений неолиберализма. Денатурализованные до основания, неолиберальные версии индивидуальных и семейных единиц могут оказаться сильнее любых предыдущих итераций.

Хайек сегодня: свобода и социальное

Если критика Хайеком социальной справедливости была иконоборческой в послевоенные десятилетия, то сегодня она стала здравым смыслом крепнущего неолиберального консерватизма. В апреле 2018 года министр жилищного строительства и городского развития Бен Карсон отказался применять Закон о справедливом жилищном обеспечении 1968 года, осудив его как «социальную инженерию». В своем первоначальном замысле закон действительно стремился исправить десятилетия дискриминационной практики кредитования (редлайнинга), а также другие формы расовой дискриминации и сегрегации при продаже и аренде жилья, а также в государственном и частном финансировании. Той же весной премьер-министр Канады Джастин Трюдо также был подвергнут критике за «социальную инженерию», в данном случае за требование к полиции и армии устранить барьеры для женщин в их рядах и к государственным учреждениям использовать нейтральный язык при обращении к клиентам. Повсеместные сегодня на правом фланге атаки на «борцов за социальную справедливость», то есть на всех, кто бросает вызов исключающим нормам и стратифицирующему распределению, служат поддержке нативистских, супрематистских и националистических заявлений о том, «кто построил Запад» и кому он принадлежит.

Неолиберальный натиск на социальное в сочетании с исключительным отождествлением власти с принуждением привел к важному переформатированию либерализма. По мере того как он насыщал государственный и общественный дискурс, неолиберальный вызов социальной справедливости, социальным реформам и социальному обеспечению ставил под вопрос равенство, переосмыслял культурные войны и порождал массовую дезориентацию левых. Если не существует такой вещи, как общество, а есть только индивиды и семьи, ориентированные рынками и моралью, то не существует