На руинах неолиберализма. Почему к власти приходят фашисты - Венди Браун - Страница 10

и такой вещи, как социальная власть, порождающая иерархии, исключение и насилие, не говоря уже о субъективности в сферах класса, пола или расы. Вне неолиберальной рамки, конечно же, язык социального — это то, что делает неравенство видимым; сфера социального — это то место, где проживаются, идентифицируются, оспариваются и потенциально исправляются подчинение, унижение и исключение. Вне неолиберальной рамки социальная власть заключается в том, что Маркс определил как отношения эксплуатации и господства, что Фуко определил как силы субъективации и социального конструирования, или что теоретики критической расы, феминистские теоретики определяют как грамматики подчинения и унижения. Как знает любой серьезный исследователь неравенства, социальная сфера — это жизненно важная область справедливости, потому что именно здесь воспроизводятся сложившиеся исторически иерархии конкретного региона, нации или цивилизации. Признание социальных властных отношений — единственный способ понять акцию «встать на колено» или утверждение, что жизнь черных важна, высокий уровень самоубийств среди подростков или то, что женщины работают больше за меньшую плату. Более того, социальное — это то, что связывает нас способами, выходящими за рамки личных связей, рыночного обмена или абстрактного гражданства. Именно здесь мы, как индивиды или нация, практикуем или не практикуем справедливость, порядочность, цивилизованность и заботу за пределами кодексов рыночного инструментализма и фамилиализма. И именно здесь создается или разрушается политическое равенство, необходимое для демократии.

Когда неолиберальной рациональности удается сделать социальные властные отношения невидимыми, критические заявления, основанные на них, становятся не более чем беспочвенными жалобами «снежинок». В то же время сведение неолиберализмом несвободы к принуждению представляет принципы (и основанные на них законы) равенства и инклюзивности как тираническую политическую корректность. Таким образом, сегодня мы имеем либерализм, который отрекается от структурных властных отношений господства — «если женщины хотят быть инженерами, а латиноамериканцы — философами, ничто и никто не мешает им!» — и выставляет все попытки создания справедливой и инклюзивной среды как искажения спонтанной работы рынков и морали. Логическая последовательность здесь основана на предположении, что власть ограничивается принуждением и что свобода равнозначна отсутствию закона и его предписаний.

Короче говоря, по мере того как неолиберальная логика становилась доминирующей, атака на социальное — на само его существование и на его уместность как сферы справедливости — оказалась не менее значимой для укрепления корпоративной власти, легитимации неравенства и развязывания новой, раскрепощенной атаки на самых уязвимых членов общества, чем более привычные аспекты неолиберализма (например, антиэтатизм). С одной стороны, делегитимация заботы о равенстве помимо формального юридического равенства и заботы о власти помимо явного принуждения обеспечила этой новой концепции и практике свободы исключительную мантию права. Эта свобода не просто превосходит другие политические принципы; она — единственное, что есть. С другой стороны, свобода, оторванная от социального, становится не просто безграничной, но правомерно осуществляемой без оглядки на социальный контекст или последствия, без ограничений «цивилизованности» или заботы о обществе в целом или отдельных его индивидах. Когда утверждение «общество не существует» становится здравым смыслом, оно делает невидимыми социальные нормы и неравенства, порожденные наследием рабства, колониализма и патриархата. Оно позволяет осуществлять эффективное политическое лишение прав (и не только страдание), производимое бездомностью, отсутствием медицинского обслуживания и отсутствием образования. И оно позволяет атаковать все, что осталось от социальной ткани, во имя свободы.

Это и есть та неолиберальная логика, которая определяет современную праворадикальную атаку на американские университеты в отношении спикеров, речевых кодексов, учебных программ, найма и поступления, кодексов поведения и многого другого. В то время как левые пытаются артикулировать различные силы, порождающие по-разному конструируемых и позиционируемых социальных субъектов, правые подавляют эту попытку дискурсом, сводящим свободу к цензуре и принуждению. В то время как левые стремятся сделать видимыми сложные истории и социальные силы, воспроизводящие доминирование и гегемонию белых мужчин, правые высмеивают социальную инженерию, групповое мышление и внедрение социальной справедливости в пространство, должным образом организованное, с одной стороны, (предположительно свободным от норм) отбором по признаку превосходства, а с другой — «разнообразием точек зрения».

Университет — далеко не единственное место, где правые получают стратегическое преимущество благодаря неумолимой делегитимации концепций социального и общества в рамках неолиберальной логики. Вспомним скандал, разразившийся осенью 2017 года после того, как инженер-программист Google Джеймс Дамор распространил меморандум, в котором утверждал, что «личностные различия» объясняют, почему так мало женщин занимают инженерные и руководящие должности в компании. Учитывая неизменные различия, проистекающие из биологического пола «повсюду в мире», писал Дамор, усилия Google по найму и продвижению большего числа женщин в этих областях были ошибочными — «несправедливыми, разобщающими и вредными для бизнеса». Немедленно уволенный Google за нарушение корпоративных правил в отношении «продвижения стереотипов», Дамор подал в суд и также стал знаковой фигурой для правых — но не только за то, что написал, или за ту цену, которую заплатил. Скорее, заявление о том, что его сначала пристыдили, а затем уволили за его взгляды, сделало его иконой свободы в «культуре, построенной для ее подавления». Правые аплодировали его отрицанию социальных объяснений неравенства; они приветствовали его настойчивость в том, что преобладание мужчин в сфере высоких технологий и высших эшелонах бизнеса укоренено в природе и подтверждается рынком; они продвигали его убеждение, что эгалитарная политика попирает справедливость, социальную сплоченность и экономическое развитие; и они усиливали его живое свидетельство о якобы тоталитарных левых, навязывающих конформистские, принудительные и цензурирующие взгляды и политику.

Короче говоря, неолиберальная критика общества и социальной справедливости во имя свободы и традиционных моральных норм стала здравым смыслом для устойчивой неолиберальной культуры сегодня. В крайнем своем проявлении это идеология «красной таблетки» альт-правых; в более умеренной форме — это убеждение, что жизнь определяется генетикой, личной ответственностью и рыночной конкуренцией. В рамках этого здравого смысла социальное — враг свободы, а «SJW» (борцы за социальную справедливость) — враги свободного народа. Однако, как мы видели, атака на социальное — его существование и его уместность как источника справедливости — также раскрепощает свободу, отождествляемую с неолиберализмом, превращая ее из простого морального либертарианства в агрессивную атаку на демократию. Она санкционирует осуществление свободы без оглядки на социальный контекст или последствия, без заботы об обществе, «цивилизованности» или социальных связях, и, прежде всего, без заботы о политическом взращивании общего блага. Таким образом, утверждение, что «не существует такой вещи, как общество», делает гораздо больше, чем просто бросает вызов социальной демократии и государствам всеобщего благосостояния как формам вмешательства в рынок, которые создают «зависимость» и несправедливые «права». Оно делает больше, чем распространяет представление о том, что налоги — это кража, а не