Мужчина в тени - Мария Владимировна Воронова - Страница 53

комплекс. И ты про навоз говоришь, а про комплекс и коммунизм нет. Нет, никто не спорит, есть откровенные злопыхатели, которые раздувают недостатки и несут чушь в угоду, может быть, своим западным хозяевам, пятая колонна, все такое. Только вот парадокс, если бы людям позволяли говорить правду, то этим клеветникам никто бы не верил. Но когда ты два часа стоишь в очереди за колбасой и в итоге ее тебе не хватило, то ты скорее поверишь тому, кто пишет, что в Союзе вообще есть нечего, чем тому, что у тебя тут изобилие и заря коммунизма».

В таких пустых размышлениях Ирина вернулась на кухню, увидела посреди нее огромный мешок яблок и с ужасом поняла, что это не просто мешок, а работа на всю неделю, причем срочная, яблоки ждать не станут.

Придется их перебрать, что покрепче — положить между оконными рамами, а остальные как-то переработать.

Чувствуя себя бедным чиновником, который выиграл в лотерею лошадь из рассказа Тэффи «Даровой конь», Ирина развязала мешок и заглянула внутрь. Так и есть, многие яблоки с бочком, значит, действовать надо быстро. Придется как минимум объявить сезон шарлотки.

* * *

Зоя надеялась утопить горе в учебе и работе, но испытанное средство сейчас помогало слабо и с каждым днем все меньше и меньше.

Дима не звонил, они не виделись, значит, получается, расстались. Выход один — забыть и жить дальше.

Зоя очень хотела последовать этому мудрому совету Лизы, только с каждым днем Дима становился все ближе и роднее. Она почти научилась не вздрагивать от каждого телефонного звонка и больше не надеялась, что Дима к ней вернется, но почему-то ненависть за то, что он ее бросил, никак не хотела рождаться в ее душе. Она думала о нем с теплом и нежностью, зная, что он любит ее и ему тоже сейчас трудно.

Она скучала по Диме, как по родному человеку, как по родителям, когда впервые поехала в пионерский лагерь, как по деду, когда он умер.

В первые дни после разрыва причина его представлялась ей ничтожной. Чтобы тени прошлого помешали влюбленным соединиться, такое бывает только в романах не самого лучшего сорта.

Казалось, Димины мама с бабушкой, произведшие на нее впечатление добрых и спокойных женщин, скоро поймут, что были неправы, что счастье их сына и внука выше старых обид. Зоя каждую секунду ждала возвращения Димы, но с каждой же секундой ей становилось яснее, что это не просто старые обиды.

В злости и ненависти было бы легче.

Чтобы хоть немного унять боль, Зоя прибегла к испытанному средству — работе, но в этот раз оно почти не помогало. На дежурствах она даже не рвалась в операционную, просто послушно выполняла задания докторов. Первая самостоятельная операция — это событие, воспоминание на всю жизнь, а ей не хотелось всю жизнь помнить, как она оперировала через силу, потому что сердце разрывалось от боли.

Обычно Зоя с удовольствием ходила в клинику, когда там дежурил Колдунов. Он умел объяснить, показать какой-нибудь оперативный приемчик, всегда давал что-нибудь поделать самостоятельно. Предвкушая интересную смену, Зоя погладила халат, наделала бутербродов, на всякий случай положила в сумку учебник по урологии (в дежурства Колдунова такого никогда не бывало, чтобы можно спокойно сесть и почитать, но вдруг), собралась и вышла из дому — и внезапно обнаружила, что ноги не идут в сторону клиники.

Ян будет ей рад, но, увы, не только как боевой единице, но и как девушке своего приятеля. Станет спрашивать, как там Дима, что поделывает, почему не приходите в гости, а у нее еще нет сил сказать вслух: «Мы расстались». Еще страшнее, если Ян ничего у нее не спросит, значит, Дима уже все решил и признался другу.

Ругательски ругая себя за трусость (столкнуться с Колдуновым все равно придется), Зоя сделала несколько трудных, как будто в песке, шагов к автобусной остановке, но тут силы покинули ее. Она развернулась и, как была, со спецодеждой и бутербродами в сумке, поехала в библиотеку с робкой надеждой, что там ей станет полегче.

Она ошиблась. Стало только хуже.

И все же Зоя поднялась по мраморной лестнице в зал и подошла к каталожным шкафам, достала нужный ящик и принялась механически перебирать карточки, не понимая, что на них написано.

— Зоя? — Она вздрогнула и замерла, не веря, что слышит его голос наяву. Сейчас обернется, а там пустота, никого нет.

— Зоя, — повторил Дима, и рука его легла на ее руку, закрывая карточки. Только теперь Зоя отважилась посмотреть ему в глаза.

— Как ты тут? — спросила она хрипло.

Дима сел на соседний стул и придвинулся к ней совсем близко.

— Мог бы сказать, что опять судьба, — произнес он еле слышным шепотом, — но я каждый день здесь сижу и жду, вдруг ты придешь.

— А нельзя было просто позвонить?

Кажется, она выкрикнула это слишком громко, потому что Дима пригнулся, будто хотел спрятаться под столом.

— Нельзя было просто позвонить? — повторила она уже нормальным библиотечным шепотом.

— Я думал, ты бросишь трубку.

— А ты бы поставил эксперимент. Чего думать на пустом месте?

— Да, прости. Прости.

Дима с силой сжал ее руку.

— Да я не сержусь, — сказала Зоя.

Кто-то, кого она не разглядела, потому что весь мир, кроме Димы, расплывался, как акварель, кашлянул многозначительно и сухо. Они расцепили руки и сели рядом, чинно, как на лекции.

— Я понял, что ты не должна была сразу верить моей бабушке, — сказал Дима так тихо, будто она сдавала экзамен, а он подсказывал ей правильный ответ.

— И не сразу тоже не должна.

— Да, Зоя. Но я знаешь что подумал?

— Что?

— Что все-таки в том, что я рос без отца, виноват не твой дед, а мой отец. Это он испугался жениться на дочке врага народа, и я не хочу повторять его поступок.

— У тебя другая ситуация.

— Отчасти да, но мне хочется думать, что отец сделал такой выбор не ради себя самого, а ради своей семьи.

Зоя