Ловушка идентичности - Яша Мунк - Страница 21

пытаются следовать беспорядочному своду правил, определяющих, что можно говорить, а чего нельзя, упреждая наказания демонстрацией своего послушания.

Если бы Фуко и правда пожалел о том, какую новую жизнь получили его идеи, то он явно не остался бы в одиночестве. Все мыслители, чьи работы вдохновили идентитарный синтез, наверняка бы порадовались определенным изменениям, произошедшим в левой идее за последние полвека. И при этом почти каждый из них в тот или иной момент серьезно бы обеспокоился тем, на что именно оказали влияние его труды.

Эдвард Саид, например, в последние годы своей жизни – незадолго до своей преждевременной смерти от лейкемии в 2003 году – критически высказывался в адрес изменений, которые идентитарный синтез начал привносить в интеллектуальную жизнь США. Однажды он назвал идентичность «скучнейшей темой из всех, какие только можно вообразить»[322]. Он отмечал, что хотя некоторые левые, казалось, начали верить, что люди, принадлежащие к исторически угнетенным группам, обладают исключительным доступом к моральной добродетели, «положение жертвы, увы, не гарантирует и не обязательно развивает обостренное чувство человечности»[323].

Убежденность, что усиление акцента на различиях между представителями разных этнических и культурных групп, а не на их общих чертах, будет способствовать прогрессу, казалась Саиду особенным извращением. Тенденция так называемых прогрессивных институтов – «сосредотачиваться главным образом на нашей собственной обособленности, нашей этнической идентичности, культуре и традициях» – ошибочно подразумевала, что представители маргинализированных групп якобы «неспособны разделить общие богатства человеческой культуры»[324]. По словам литературного критика Адама Шаца, эта позиция производила на Саида впечатление «апартеида в педагогике»[325]. Таким образом, в конце своего пути Саид пришел к определенной форме универсализма, идущего вразрез с основными положениями идентитарного синтеза: «Маргинализация и бездомность, на мой взгляд, не должны глорифицироваться; с ними нужно покончить, чтобы больше людей, а не меньше, могли наслаждаться благами, в которых веками было отказано жертвам расы, класса или гендера»[326].

Спивак еще откровеннее выражала недовольство тем, каким образом ее работы оказались вплетены в новую университетскую культуру. В одном из интервью она восхищалась тем, как афроамериканцы уже давно прибегали к «использованию юмора в качестве политического инструмента»[327] в своей борьбе против угнетения. Этот «здоровый самокритичный юмор», отмечала она, зачастую отсутствует у нынешних «университетских энтузиастов идентичности».

Наблюдая, как часто исследователи и активисты пользовались ее концепцией стратегического эссенциализма для подкрепления категоричных суждений о взглядах и предпочтениях слабо определенных групп, Спивак даже пожалела о введении этого термина. «Стратегический эссенциализм, – сетовала она, – стал просто входным билетом в эссенциализм. О том, что подразумевается под стратегией, никто и не задумывается. Поэтому как от термина я от него отказалась»[328].

Креншоу была менее критично настроена по отношению к современной форме идентитарного синтеза. Однако даже она не раз признавалась в смешанных чувствах по поводу эволюции своей самой влиятельной концепции – интерсекциональности. В 2019 году в интервью для Vox Кимберли Креншоу рассказывала Джейн Костон, что иногда испытывает «странное внеземное чувство», слушая, как журналисты или активисты говорят об интерсекциональности. «Иногда я читаю что-то вроде: "Интерсекциональность – это то-то и то-то", и думаю: "Интересно, чья это интерсекциональность?" Потом вижу, что ссылаются на меня, и думаю: "Я такого никогда не писала. Я такого никогда не говорила. Это вообще не то, что я думаю про интерсекциональность"»[329].

Ключевые выводы:

• С 1960-х годов часть американских левых начала уделять все больше внимания социальным вопросам, связанным с угнетением по признаку расы, гендера и сексуальной ориентации. После распада Советского Союза в начале 1990-х годов левые утратили возможность ориентироваться на мощное государство, приверженное идее классовой борьбы. Вместо этого их фокус все больше смещался на вопросы культуры и идентичности.

• В последние десятилетия XX века этот новый взгляд начал преображать интеллектуальную жизнь в университетских кампусах. Гуманитарные и социальные науки стали всё больше фокусироваться на опыте маргинализированных групп. Эту трансформацию дополнительно ускорило создание новых кафедр и академических центров, посвященных исследованиям гендера, медиа, инвалидности, опыта афро- и латиноамериканцев, а также других аспектов идентичности.

• Тройное влияние постмодернизма, постколониализма и критической расовой теории постепенно привело к возникновению «идентитарного синтеза». Эта новая идеология опиралась на семь ключевых мотивов: отрицание существования объективной истины; использование дискурс-анализа в качестве политического инструмента; опора на стратегический эссенциализм; глубокий пессимизм в отношении возможности победы над расизмом и другими предубеждениями; предпочтение публичной политики, направленной на явно неодинаковое отношение к гражданам в зависимости от их групповой принадлежности; использование интерсекциональности как стратегии для организации политической деятельности; и глубокий скептицизм в отношении способности представителей разных групп понимать друг друга.

• Идентитарный синтез был вдохновлен такими крупными мыслителями, как Мишель Фуко, Эдвард Саид, Гаятри Спивак, Деррик Белл и Кимберли Креншоу. Однако иронично, что многие из них выражали серьезные опасения относительно того, каким именно образом их работы повлияли на трансформацию левой идеи.

Часть II. Триумф идентитарного синтеза

Идентитарному синтезу потребовалось всего несколько десятков лет, чтобы изменить интеллектуальные правила игры в университетских кампусах. Однако даже самым ярым его сторонникам казалось маловероятным, что он окажется способен повлиять на более широкие слои американского общества.

В статье, приуроченной к двадцатилетию критической расовой теории, Кимберли Креншоу выразила пессимизм относительно перспектив этой традиции за пределами академии. Проявив умеренную радость от недавнего избрания Барака Обамы первым чернокожим президентом США, Креншоу сразу предупредила, что это, вероятно, сделает массовую аудиторию менее восприимчивой к ключевым идеям критической расовой теории: «Широкие слои населения, похоже, верят, что раз Барак Обама теперь в Белом доме, вопрос расы можно наконец считать закрытым»[330].

По мнению Креншоу, частично это связано с тем, что сам Обама практически полностью отрицал роль расы в американском обществе. Например, в своей знаменитой предвыборной речи на тему расы он признавал существование «расовой травмы», но в конечном счете призывал «преодолеть ее, чтобы сосредоточиться на “универсальных” интересах». Тем самым, утверждала Креншоу, Обама вступал «в противоречие с ключевыми элементами критической расовой теории». В результате, сетовала она, «критика расизма теряет свои позиции»[331].

Однако Креншоу не стоило беспокоиться. В 2010-х годах восприятие идентичности американцами перевернулось с ног на голову. Всего за одно десятилетие идеи, которые ранее казались обреченными на заточение в башнях из слоновой кости, обрели популярность и стали частью мейнстрима. Еще в начале этого десятилетия такие термины, как «белые привилегии» и «структурный расизм», почти не были известны за пределами узких академических кругов. Активистские организации, в том числе Американский союз защиты гражданских свобод (АСЗГС), упрямо защищали