Лишь одна Звезда - Роман Евгеньевич Суржиков - Страница 12

вниманием.

Послы Рейса даже растерялись. Они ожидали предложений от нас, по привычке веря в свою силу. Но теперь отец говорил с позиции превосходства: мол, желаете договориться — заинтересуйте меня. Видимо, та самая бумага с отцовского стола давала нам некое преимущество. Вдвойне удивительно: почему он скрыл ее от меня?..

Когда представилась возможность, я ушла поговорить с Луной. Поведала о гонках и о себе, о чувстве с подвохом… Сказала, как это мерзко — будто яблоко, побитое червем. Сказала о тебе… Луна смотрела умно и не отвечала, лишь давала себя гладить. Но когда я помянула тебя, она несколько раз моргнула и качнула головой.

— Ты не согласна?.. — удивилась я. — Но с чем? Думаешь, нет подвоха?

К сожалению, с подвохом Луна соглашалась. «Не верь синеглазому», — молчала она. А вот насчет тебя… Что-то ей не нравилось, она будто спрашивала, и я задумалась над ответом.

Ты, наверное, видишь червя в каждом яблоке, гниль — в каждом чувстве… Если она в нем есть. Но со мною — отчего ты так? Что увидела во мне такого, что не захотела встретиться на прощанье? Я никогда не лгала тебе и люблю почти как сестер. Ты должна это видеть. Не могла во мне ошибиться! Только не ты. Значит, была причина не встретиться. Итан прав: тебе не позволили. И твое письмо прочли и проверили, прежде чем вручить мне. Двойное дно… подтекст… есть ли шанс, что его не заметила Сибил Нортвуд, но замечу я? Твоя матушка знает тебя семнадцать лет, я — два месяца. Твоя матушка — политик, землеправитель, игрок; я — только наездница. Вряд ли я рассмотрю в письме хоть что-то, чего не увидела Сибил…

Кроме одного: «печаль последней встречи». Не верю этим словам. Ты, которую знаю я, не сказала бы так. Печаль — не печаль, а нечто иное. Как любовь синеглазого — не любовь…

Монастырь. Вот что это такое! Печаль — намек на монастырь! Ульяна Печальная — сестрица смерти, Праматерь без потомков. Ты уходишь служить Ульяне Печальной!

— В чем дело, девочка? Эта кобыла — компания лучше меня?

То был синеглазый Моран. Мне захотелось ответить: «Уж верно лучше — Луна не лжет!», или вовсе уйти, не сказав ни слова. Но яд струился в жилах, и я была как будто не я… Не одна я, а двое. Во всем есть подвох, во всех… Отчего мне нельзя?! И я сказала игриво:

— Как вы меня нашли? Неужели следили?

Мы с Луною ушли на луг за рощу, из дому нас было не видать.

— Не нужно следить, чтобы понять твою душу. Я подумал, куда пошел бы сам, и направился туда.

— Так, стало быть, вы видите меня насквозь?

Я улыбалась, вся сияла. После годов при дворе это нетрудно.

— Ты — как я, — сказал Моран. — Вот и вижу.

— Тогда угадайте, о чем сейчас думаю?

А думала я о неискренности, которая хуже змеиного яда. Еще — о кинжале, что висел на поясе Морана. Ему — под левую руку, мне, стало быть, под правую.

— Вот о чем, — ответил он, взял меня крепко за плечи и поцеловал.

И ты, наверное, скажешь: дурочка Бекка. Будешь права. Что было у меня в голове — все вылетело. И яд испарился… Я скажу: когда целуешь человека — чувствуешь, любит он или нет. А ты скажешь: глупость, — и снова будешь права. Я чувствовала лишь огонь и сладость, и боялась, что он меня выпустит.

Но оправдаюсь одним: чего не должно было, того не случилось. В нужный миг я сказала: «Нет». Я умею — годы при дворе, опять же. И Моран послушался. Даже удивительно! Конечно, скажи я отцу — и ни один западник не встретил бы утра… Но откуда-то знала: Морану плевать на это. Если отступился, то не из страха.

— Свобода?.. — спросила я.

Он ответил:

— Поехали.

Мы сели на лошадей и пустились в дорогу. Ни «куда», ни «зачем» — не было этих глупостей. Засмеркалось, стемнело, взошла Звезда. Упала прохлада, голосили жабы в озерцах, пели сверчки. А мы молчали. Не хотелось болтать. Простор, ночь, луга… мир бездонный, как небо… а слова — они такие тесные.

• • •

Отец запер меня в комнате и приставил охрану. У него были все основания так поступить, ведь вернулась я на рассвете. Наши рыцари сбились с ног, разыскивая меня в окрестностях Лейси. Я понимала, чем грозит эта история: лично мне — ничем. Сказала:

— Папа, прошу тебя, не делай ничего! Моран не виноват. Во-первых, меж нами ничего не было, только прогулка. Верь мне. Во-вторых, поступала по своей воле, не по принуждению. И в-третьих, если думаешь, что через меня он хотел что-то выведать, то это не так. Мы едва перемолвились дюжиной слов.

— Кое-чего недостает, — ответил отец.

— Прости меня, папа.

Он кивнул:

— Дикари останутся живы, а ты останешься в комнате.

И запер.

Чего я точно не люблю, так это вздыхать попусту. Ах, они уедут, прежде чем я выйду… Ох, больше его не увижу… Ах, мое сердце разбито… Это не по мне.

Ночь была красива, и я вспоминала ее с улыбкой. Думала: таких еще много будет. Западники приехали подружиться, и раз уж сами протягивают руку — то отчего бы нам ее не пожать? Письмо, что получил отец, сделало нас сильнее. Значит, западники будут сговорчивы, и мир наверняка состоится. Они станут нам добрыми соседями, как Шиммери. Я смогу видеть его. Не хочу думать о замужестве… Слишком еще памятно: «Нарекаю своей невестой Минерву…», слишком больно. Но видеть Морана я смогу. Оседлаю Поля и проеду Пастушьи Луга насквозь, чтобы его увидеть. Двести миль в одиночку. Он, конечно, ничего не скажет — но и не нужно! Ехать ради встречи — это и есть счастье. Главное, чтобы был мир… а он теперь будет.

Мне приносили еду. Однажды я увидела в раскрытую дверь отцовского рыцаря, Гейджа — тот стоял на страже. Я доверяла Гейджу, а он очень уважал меня. Позвала, попросила ответить.

— Что угодно, милая леди.

— Сир Гейдж, что вы знаете об этом шаване Моране?

— Западники — дикари, — сказал рыцарь. — Рейс зовется графством, но это никакое не графство, а кусок земли, кишащий налетчиками, конокрадами и кочевниками. Если не держать этот сброд железной рукой, то