Кирьян потребовал, чтобы Герман съел яичницу. Это пррозвучало как приказ, и Герман, привыкший к приказам, сел за стол. Три месяца в подпольной яме научили его есть быстро и молча, пока еду не отобрали. Но здесь никто не отбирал. Мика жарил на плите, напевая себе под нос, а Кирьян разложил на клеёнке фотографии: Эля у алтаря с побелевшими костяшками, Эля у окна с синяками на запястьях, Эля, переставшая ждать. Герман смотрел на третий снимок, и медленно вгрызался пальцами в клеёнку. Он идёт против клана Романовых, чья охота уже началась. Мафия не прощает тех, кто забирает её собственность, а Эля в их глазах именно собственность. Герман знает этот мир изнутри: он сам был оружием в чужих руках, носил намордник, отвечал на удары электрошокера. Теперь оков нет, и воздух обжигает незащищённую кожу. Кирьян вытащил его из ямы не по дружбе, а по старому долгу, который такие, как он, отдают без слов. Мика зашивает раны, болтает от страха тишины, и его руки работают точно, хотя он никогда не держал оружие. Герман теряет последнюю точку, в которую ушло всё человеческое. Без неё останется только механизм, который убивает без приказа и не останавливается. Он уже чувствует, как тяга подбирается к краю сознания, как тело, привыкшее к боли как к информации, начинает требовать то, чем его кормили в яме. Завтра начнётся подготовка к штурму особняка. А сегодня он сидит на табурете, трясущимися руками держит вилку, и учится снова быть человеком за один вечер.
