Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов - Страница 54

Игорь стал приезжать, когда вышел на пенсию. Всегда один, женат он не был. Привозил книги, где есть про него, и радовался, когда мой брат, старшеклассник, узнавал его на книжных фотографиях; ходил в нашу школу и возвращался с красным галстуком; слушал ту передачу по радио, волну которой поймать трудно, так что на шкале приёмника была приклеена бумажка; зарядку делал с палкой, которую выстругал ему отец, при этом шумно вдыхал носом и выдыхал ртом; играя в карты, вальтов называл мальчиками. С ним вечерами подолгу сидели за чаем. Вспоминали. А дядя Игорь всё посмеивался. Бабушка при нём рассказывала всегда одно и то же: что она почти неграмотная – «Без пары за́ сорок!» – но всю жизнь «держала хвост пистолетом», что в церковь ходила лишь в девках, что однажды священник, когда целовала ему руку, посмотрел на неё «с ухмылочкой», дескать, целуй, целуй, дура; вспоминала и про дочь, про мою мать, которая когда-то с другими школьниками маршировала по деревне и кричала: «Религия – яд, береги от неё ребят!» Дядя Игорь весёлый разговор называл приятным. Он был всегда добродушен, ласков. Со мной беседовал как со взрослым. А я тогда ещё картавил: дядя Идоль, дядя Идоль. Потом он ездить перестал… Бабушка как-то быстро, или это лишь казалось, тоже сделалась неповоротливая, «худая», как говорила о себе, – словно теперь от неё этого ждали. Когда из дома все уходили, мы с братом – в школу, родители – на работу, её запирали на замок, а ключ прятали в старом чулке, который для этого висел на огороде. Бабушка одна скучала. Едва прибегал я из школы – рассказывала, что опять слушала радио, что сегодня, мол, передача была интересная, называлась «Ленин в подвале». И я с радостью, довольный, что есть возможность, поправлял её: не в подвале, а в подполье. Потом она стала совсем «как травиночка». Ходила, держась за стены. Но твердила своё: что она не как другие старухи, «сущие матрёны». И вот однажды, тёмным утром, это было зимой, сказала, что слышит колокольчики. Её весь день переспрашивали: какие хоть колокольчики? – надеялись, что откажется. Но бабушка не скрывала – слышала. Сама рада и не рада. Дома стало грустно. Бабушка говорила, что колокольчики такие, какие бывали на тройках, в Масленицу. Целую неделю слышала…

…Теперь вспоминается давний май. День был солнечный. Дома – я и родители. Гряды копали. Потом ездили на кладбище, ставили на могиле бабушки памятник. Он был куплен в городе и всю зиму стоял в хлеву, одетый сверху в мешок, чтобы не засидели куры. Под мешком угадывались очертания звезды: один кончик вверх и два в стороны.

В те дни я готовился к выпускным экзаменам. Брал учебники, тетради и забирался на чердак, в светёлку. Тут раньше стояла железная кровать с шариками, присыпанными мелкой ржавчиной. С чердака я тогда и услышал: вот на дороге машина остановилась, гудит мотор, разговаривает отец с кем-то во дворе… Я вышел на улицу. Отец с шофёром погрузили памятник в кузов. И мы поехали на кладбище.

На могиле глина осела и потрескалась. Торчали два колышка, на них – жердь, на жерди – круги проволочные, обмотанные какими-то стружками, лентами. Отец велел мне снести всё это на свалку.

Кладбище наше навевает тоску, тоску унижения. Мысли приходят хладнокровные – о жизни краткой, о смерти неминучей, о гниении тела неизбежном… По двум сторонам – овраг в крапиве и кустах, с третьей – поле, ведь кладбищу надо расти, лишь у дороги штакетник, но гнилой, и тут повалился, тут целого пролёта нет. Всякий ходит, как ему ближе, а не через ворота. Впрочем, нет и ворот, только два столба повыше других. Бродят тут свободно и козы, овцы. На свежей могиле, что ещё без ограды, увидишь вдруг след больших копыт: чьи они – коровы, что ли? А может, чёрта самого? Есть он иль нет – уж ничто не отпугнёт его. Давно провалилась крыша на церкви, продырявились насквозь купола, обнажились в них клетчатые деревянные каркасы, так что купола, без крестов, стали похожи на чудо-глобусы – веское напоминание о материальности мира. А кресты попа́дали, один зацепился за край крыши, висит уж несколько лет над самой тропинкой, но люди, ходя под ним, лишь поглядывают вверх, дескать, вот когда-то же и свалится. На краю оврага чёрный памятник чёрного камня – а в двух шагах, в крапиве, куча хлама: цветы, банки, венки, бутылки… Тут, на кладбище, испытываешь чувство, похожее на один беспрерывный звук, который ни тише, ни громче, – один звук, монотонный, изнуряющий. Здесь, думая о себе, ни за что не хочешь доверить свою судьбу дню сегодняшнему, а всё в ней отлагаешь на завтра и ловишь себя на мысли, что поневоле мечтаешь о каком-то светлом будущем. Ведь никак не верится, что и тебя здесь где-нибудь зароют…

Когда поминки были, я, посидев со всеми, ушёл за переборку, в комнату бабушки – где её никогда уже не будет. В передней говорили сначала тихо и по очереди. Потом – громче и все вместе. Я слушал и от нечего делать разглядывал содержимое выдвижных ящиков старого комода, что с резьбой на углах. В одном маленьком ящичке, где разноцветные пуговицы, лежали два продолговатых бабушкиных зуба: она зачем-то убирала их сюда, когда выпадали… И опять думалось о каких-то потаённых уголках нашего дома, словно не весь он был мною облазан.

Но куда мне было до старшего брата. Ему, в пору его юности, достались все опустевшие деревеньки в округе, в стороне от шоссейной дороги, когда они не были ещё прощупаны руками, пахнущими бензином и одеколоном. И мне, ребёнку, брат рассказывал шёпотом, что в одной деревне мужики разбирали дом на дрова и на чердаке нашли наган, завёрнутый в промасленную тряпку. В тех брошенных домах мой брат с другими мальчишками находили старинные монеты, иконы… И вот когда я слышал такие разговоры – испытывал чувство удивительное. Мне тогда казалось, что я уже знаю обо всём этом. Знаю – и всё тут. Чувство это можно сравнить разве что с тем состоянием приятной истомы в душе и в теле, которая наплывала на меня, когда я слушал сказки, что читала мне мать. Тогда мне тоже казалось: я когда-то раньше уже слышал их.

Ощущение знания незнаемого было и тогда, когда я впервые услышал историю нашего дома. Опять же от брата, от Пети. Это было уже тогда, когда он стал другим. А перемена в нём