Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов - Страница 45

своё. – Ты ведь сама говорила: затапливало вас каждую весну.

– Жуть! – подтверждала Шура. – Как разливаться начнёт, на чердак камни таскали, чтобы дом не смыло. Утром, бывало, ноги с кровати спустишь – и в воде. И половики по комнатам плавают.

– Так я о том и говорю, – продолжал Тихоныч. – Хотели, небось, уехать… отель-то?

Шура ласково морщилась:

– Не-ет, – тонко и жалостливо тянула она, – не хоте-ели…

Тихоныч пристально смотрел на неё – и вдруг неуклюже обнимал её одной рукой за шею.

– А вот огороды смоет, унесёт. Мы с мужем, помню, на лодке жерди собираем: как вырезана буковка «Б» – Березины – эта жердь наша.

– Так хотели уехать-то?

– Не-ет, не хотели…

И вот дом был, что называется, подвешен: поднят домкратами на нужную высоту, гнилушки выкинуты – всё было готово для того, чтобы подводить под него те три ряда нового сруба, а пока он стоял на бревенчатых клетках – как бы висел в воздухе. Пахло пыльным тленом старых брёвен, смолою новых, от вялого мха – лесом и клюквой, а ещё, как это кажется на плотницкой стройке, пахло той едкой синей искоркой, выбитой ударом по сучку, которая быстро гаснет на лезвии топора. И что особенно привлекает – это ветерок, свободно пролетающий под висящим домом: он земельно-прохладный, несёт запах гнилых досок, прошлогодней картошки, прелой кадки из-под капусты… И всякого, кто находится вблизи подвешенного дома, охватывает беспокойное чувство. Если присесть сбоку и заглянуть под дом – а так и тянет заглянуть! – то необычное откроется глазу: сочно-зелёная полоса травы и кустов по всей длине висящего дома. И каждый – и кто тут работает, и кто праздно сидит на бревне – то и дело бросает на ту светлую полосу настороженный взгляд: ведь никогда больше не доведётся видеть траву, гряды, смородинник с этой, непривычной, стороны. И никак не побороть тревоги при виде дома, который в воздухе, который ещё осядет ли здесь…

– А у нас тамо, – бабка Шура опять кивала в ту же сторону, – какая трава-то была! Когда косили – шест высокий ставили, а на него тряпочку привязывали.

Тихоныч, если Шуру не раззадоривал, просто слушал внимательно: чуть ли не испуганно на неё смотрел, словно боялся, что она что-нибудь не так скажет. И тогда спрашивал Юра:

– Зачем шест?

– Да чтоб не сбиться, когда косишь. Идёшь первый прокос – и на тряпочку посматриваешь.

– Да зачем посматривать-то?

– А чтоб межу чужую не прихватить. Ведь тогда ещё межи были.

И бабка Шура замолчала, лукаво глядя на Юру. А тот сказал:

– Я и без шеста хоть сколько прямо прокошу!

– Экой ты ловкий! Ведь трава-то – выше головы!

Все трое засмеялись – и опять посмотрели на светлую полосу.

Прошло несколько лет – и теперь Туманов Юра считается самым серьёзным, надёжным плотником. И потому он у всех на виду, а с некоторых пор – особенно.

Странный однажды пронёсся по деревне слух: приехала какая-то пожилая женщина, приехала издалека, по виду – городская, по речи – образованная, – и оказалось, что не туда приехала, заблудилась; при этом (что всех и озадачило-то) в доме, куда она обратилась, её подсказали зайти к Тумановым, к Юре, мол, тот просил к нему прислать, если какая-нибудь женщина приедет… И больше ничего не было известно!

А Юра и его жена Катя с этой женщиной просидели весь вечер на веранде, пили чай. Время было тёплое, тихое, небо – матово-голубое, предвечернее; пахло свежим, только что распустившимся цветом; солнце, садясь, тонуло в густоте яблонь, окружавших веранду, просеивало сквозь ветки паутину тонких ярко-алых лучиков, а когда совсем скрылось – где-то далеко запел соловей… Анне Григорьевне, как звали приехавшую, на веранде так понравилось, что она попросилась тут и ночевать, на диване.

Рассказала же вот что.

Получила она, в своём далёком уральском городке, письмо – оно было с нею: «Аня, здравствуй. Если ты Аня. Я твой родной брат по имени Василий Григорьевич Нетужин. Есть у тебя, Анна Григорьевна, родной брат? Отец был Григорий Парменыч Нетужин. Мать была Прасковья Никитишна. Мать была взята Стрельцова. А я думаю, я твой родной брат. И приезжай повидаться. Кланяюсь тебе, Аня. Твой родной брат Вася». Прочитала – и даже небо показалось ей тут чужим… Вечером пришли с работы сын и сноха, с учёбы приехал внук-студент. Стали поздравлять, требовать, чтобы сейчас же писала ответ. Анна Григорьевна за конверт – а там адреса обратного нету… Чуть ума не лишилась. Повертела листок – письмо было на тетрадном листке – адрес на другой стороне! Правда, без индекса. Усадили её за стол – да где там… Ночью встала, разбудила сноху; закрылись они на кухне. Обхватила Анна Григорьевна голову руками – давай плакать-шептать: «Васенька, Васенька…» Сноха зевает, однако шепчет что-то. Стала Анна Григорьевна собираться с мыслями: какое, мол, у тебя, Вася, образование, женился ли?.. Тут же, правда, спохватилась: ведь он старше её на пять лет, у него уж правнуки могут быть… ой, да он уж ведь старик!.. Запуталась совсем. А сноха ей, мол, всё уже написано. Анна Григорьевна и читать не стала: одни ведь слёзы… Через три недели пришло письмо. А глянули – это их письмо, всё измятое; и надпись на конверте: «Адресат по данному адресу не проживает». Стали гадать всем скопом, что не так сделали, листок клетчатый вертеть – он был исписан большими неуклюжими буквами. А внук надоумил: ведь в письме не сказано «пиши», сказано «приезжай повидаться», оттого, мол, и индекса нет. Анна Григорьевна ещё больше расстроилась: «приезжай»! Легко сказать… Но день за днём – и надумала. Надумала – да ведь зима. Стала ждать весны. На карте географической отыскали ту деревню, что в адресе. И вот, в конце мая, собралась. Ехала в поезде – всё твердила себе: «Анна, довези себя! Анна, довези себя!» Потом ехала в автобусе – и тут едва не сорвалась. Ведь подъезжала-то – к родине!.. Видела же на карте, что деревня та рядом с водохранилищем. А о том, что её родина затоплена, она ещё до войны узнала из газеты. Но, видно, мало было газеты, мало было и карты… Едет – и на каждом повороте ей мерещится: вот поредеет лес, откроется даль зелёная, полосы полей, деревеньки на взгорках, церкви – это видела она последний раз ещё ребёнком. А лес и в самом деле поредел, деревья замелькали – и голубой-голубой простор открылся: чайка летит, крыльями машет, вдруг эта чайка метнула вниз – и круги пошли по