Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов - Страница 38

Вячеславу Вячеславовичу…» Если выходит Эля, то молчит лишь Анечка: «Привольно тому, у кого мама – главбух!» И наконец, когда выходит Анечка (на минутку, нельзя и без этого), говорят все: «Ну и тихоня!»

На вернувшегося в кабинет смотрят с завистью: ему теперь никуда идти не надо! – и с восхищением: ведь он только что преодолел «ковровый» коридор и вот, совершив тур поклонов и других фигур, благополучно добрался к своему столу – глаза его ещё блестят и на щеках румянец.

А время всё больше пахнет вкусным пирогом. Без пятнадцати семнадцать все в кабинете проверяют и заводят свои часы, как бы между прочим подымаются, берут сумки и сумочки, как бы между прочим подходят к двери, у которой стоят тесно и молча, словно незнакомые в лифте… Горячий пирог, кажется, поднесён уж к самым дверям… Кто-нибудь с нетерпением берётся за ручку… Бьют часы – и все разом выдавливаются из кабинета.

Однажды, в обычный рабочий день, то есть даже и не в предвыходной и не в день получки, Ксения Алексеевна пришла в заводоуправление, как обычно, раньше всех, поднялась на пятый этаж, на лестничной площадке чуть задержалась, приосанилась, чтоб горделиво прошествовать до своего кабинета по вишнёвой дорожке, – а дорожки нет!..

В ужасе Ксения Алексеевна смотрела себе под ноги, словно стояла не в проёме распахнутых дверей, а на подоконнике пятого этажа, на пороге бездны… Голова у неё закружилась – она отпрянула назад. Потом ей почудилось, что в этой бездне парит нечто невесомое, стелясь по коридору плоским жёлтым облаком… Потом ей уже померещилось, что это и не облако, а сверкающая гладь какой-то прозрачной жёлтой жидкости, которой заводоуправление, словно гигантский аквариум, наполнено вровень с пятым этажом… Ксения Алексеевна, чутко-критическая ко всему непривычному, высунулась, превозмогая страх, в коридор, глянула вправо и влево. Ошеломляющая картина была перед нею: в одном конце коридора, как раз у её кабинета, над прозрачной сверкающей бездной, в которой отражались, как в воде, лапы освещения, висело, словно на плаву, круглое и продолговатое. Это и была скатанная дорожка!.. На ней, как на толстом бревне, сидела уборщица Палага и как ни в чём не бывало покачивала ногами, а рядом с нею ведро и швабра висели на месте, словно стояли на самом обыкновенном полу…

В это время внизу, на лестнице, уже слышались размеренные, шаркающие по ступенькам шаги и полуделовой, предрабочий говор. Ксения Алексеевна оказалась в смехотворном положении. Однако со всеми служащими происходило то же самое, что и с нею. Словно в невидимую стену все упирались в дверях перед коридором. И с каждым вновь подошедшим всё больше нарастало всеобщее замешательство. На площадке стало тесно.

К дверям протискался Олег Олегович. Ксения Алексеевна всё ему рассказала и, в этот раз на свою беду, проговорилась, что и сегодня, как и всегда, пришла на работу первая. Сослуживцы тотчас подхватили это заявление и растолковали его явно тенденциозно: если она пришла первая, то, значит, первая и споткнулась у дверей, а раз так, то и развеять сомнения ей надлежит первой – пройтись по коридору… И все наперебой стали внушать друг другу и, особенно, Ксении Алексеевне, что в коридоре сейчас вовсе никакая не бездна, а самый обыкновенный паркетный пол, просто – только вымытый, блестящий и, главное, твёрдый – просто без дорожки. Ксения Алексеевна, как могла, защищалась. Она и Олег Олегович оказались в центре внимания. К ним толпа охотно – и в то же время как бы с недовольством – пропустила ничего не подозревавших Клавдию Алексеевну, Юлю, Элю и Анечку. И вот все они, служащие кабинета, который «с лестницы – налево, по коридору – справа», стали усерднее других убеждать Ксению Алексеевну оставаться в передовиках. И она впервые за свой многолетний стаж пожалела, что не опоздала на работу.

Вдруг шаги послышались в коридоре!.. Умолкла толпа. Самые отчаянные выглянули. Там бродила – прямо по сверкающей бездне! – уборщица Палага. Она помахивала шваброй и делала вид, будто подметает, а на самом деле – подвигалась ближе к дверям, прислушиваясь к разговору. И этот факт – что по коридору, точнее, в пространстве коридора запросто ходит всем известная, то есть самая обыкновенная уборщица, – этот факт немного успокоил толпу. Любопытные стали напирать и, впрочем, как бы невольно теснить служащих замешкавшегося кабинета, а те, в свою очередь, как бы невольно стали теснить Ксению Алексеевну – и вытолкнули её в коридор.

Ксения Алексеевна стояла на паркете!.. В последнее мгновение она успела повернуться к толпе, протянуть руки – но тут же сникла… Ни малейшего желания не было на её лице, безвольно покривился рот, блаженно полузакрылись глаза, вяло повисли руки, сумочка сползла с локтя и зацепилась за бесчувственный палец. Голова Ксении Алексеевны стала медленно клониться, порывисто вздрагивая, как это с нею бывало часто во время рабочего дня, – и стало понятно, что лицо и вся фигура её всё-таки выражает одно желание – желание спать. Удивительно было и то, что Ксения Алексеевна, оглядываясь туманным взором, совсем не замечала в двух шагах от себя потрясённых сослуживцев. Покачиваясь и шаркая плечом по стене, она поковыляла в конец коридора. Сумочка выпала из её руки. Озабоченная Палага кинулась было к престарелой служащей, но та, не видя её, прошла мимо, улеглась на скатанную дорожку, будто на диван, и положила щеку на ладонь.

Толпа дружно заговорила. Никак нельзя было допустить, чтобы в рабочее время служащая, пусть и всеми уважаемая, спала, тем более – в самом коридоре заводоуправления. И все прямо-таки порывались вразумить Ксению Алексеевну. Однако доверить это решили Олегу Олеговичу – под предлогом принадлежности его и спавшей к одному кабинету. Олег Олегович на это время уже убедился, что по коридору ходить можно, даже если нет дорожки. Сначала, правда, пощупал паркет, словно ненадёжный ледок.

А в коридоре Олег Олегович повёл себя даже чересчур беспечно: топнул одной ногой, потом другой; по лицу его вдруг растеклась умилённая улыбка, он удало раскинул руки – и запел своим пронзительным голоском:

Каблучки зазвякали,

отец и мать заплакали.

Не рыдай, отец и мать,

сырой земли не миновать!

Толпа загудела. Одни стали упрекать друг друга, что вовремя не заметили нетрезвого состояния коллеги. Другие захихикали. А когда Олег Олегович пропел о неутешных родителях раз десять подряд, некоторые вспомнили, что на всех свадьбах, где им случалось бывать с Олегом Олеговичем, он, разгулявшись, считал нужным петь частушки, но знал только одну частушку, эту самую,