Клятвы, которых никогда мы не давали - Николь Сноу - Страница 36

лучшая подруга моей младшей сестры, и мы делаем это не ради развлечения, тем более не ради любви.

Как бы я ни пытался загладить прошлое, она еще и девочка, которую я безжалостно дразнил в детстве.

Не та девушка, которую я могу трахнуть в этом столетии.

Только она раздевается в моей комнате. Вот куда все время возвращается мой разум. Мысль о том, чтобы сорвать с нее это платье и пометить то, что под ним.

Открыть каждый дюйм этой сливочной кожи для моего волчьего рта.

Ее грудь.

Ее горло.

Ее тугую маленькую киску.

Черт!

Когда я вдыхаю, я рычу, почти нечеловечески.

Вот что бывает, когда ведешься на член.

Я один раз ее поцеловал, и теперь она нездоровая одержимость.

Я знал, что этот показ платьев раскрошит мне мозг.

Дверь открывается, и сначала выходит стайка женщин, выносясь наружу с платьями в руках, улыбаясь мне и хихикая, пока объясняют, что оставили Хэтти в том платье, которое на ней, раз оно мне так понравилось.

— Не волнуйтесь! — говорит одна из них. — Оно потрясающее, правда единственное в своем роде. Прекрасный выбор.

Как бы мне хотелось, чтобы мне было не плевать на само платье.

Или на единственное, что должно иметь значение: Хэтти оно нравится.

А не только на то, что я готов отдать душу, лишь бы увидеть, как оно с нее падает.

Как только они уходят, я направляюсь в спальню.

Хэтти стоит неподвижно в платье, одна рука на животе, она хмурится на свое отражение в зеркале в полный рост.

Шелковая спинка расстегнута, чтобы она могла выйти из платья без помощи, и я вижу гладкую кожу.

А еще то, что на ней нет лифчика.

Мое воображение плюется огнем.

Прислонившись к дверному косяку, я пытаюсь успокоиться, не оставив следов зубов на собственном запястье, как плотоядный долбанутый псих.

Страничка не хочет, чтобы я прижал ее к стене и сорвал с нее это платье.

Неважно, как сильно этого хочу я.

Мой член дергается от этой мысли, и я резко вдыхаю.

На другом конце комнаты Хэтти упирается обеими руками в изгибы бедер и надавливает.

Она хмурится, кусая губу, проводит свободной рукой по обнаженному предплечью и зажимает кожу между пальцами.

Качает головой.

Мысли о том, чтобы разорвать ее одежду, меркнут, когда я хмурюсь.

— Что ты делаешь?

Она вскрикивает, подпрыгивает на фут в воздух и бросает на меня потрясенный взгляд.

— Господи! Ты вообще когда-нибудь стучишь? Тебе нельзя здесь быть!

— Разве мы не установили, что это нетрадиционный брак? — Я шагаю вперед, не в силах удержаться.

Пальцы чешутся прикоснуться к впадинке на ее пояснице, просто чтобы проверить, такая ли она мягкая, как выглядит.

— Но тебе все равно нельзя здесь быть. Я неприлично одета.

— Что ты делала? — снова спрашиваю я, останавливаясь за ее спиной. — Оттуда, где я стоял, выглядело так, будто тебе не нравится то, что ты видишь в зеркале.

— Дело не в этом, просто... платье безумное. — Материал слишком плотный, чтобы она могла ущипнуть живот сквозь него, но видно, что ей хочется. — Я переживаю, что оно немного откровенное. Что скрывает недостаточно. Не как первое платье, но...

— Страничка. Хэтти. — Я заставляю голос стать мягким на ее имени, хотя хочу, чтобы она увидела все темные вещи, бродящие у меня в голове.

Я в полусекунде от того, чтобы потерять рассудок.

Но это последнее, что ей сейчас нужно.

— Я не хочу, чтобы оно что-то скрывало, — говорю я. — Я выбрал это платье не потому, что оно что-то прячет. Оно мне нравится, потому что показывает тебя.

— Но у меня живот не плоский! — Голос срывается высоко. — И посмотри, какие у меня большие бедра! Уф, кожа даже не гладкая. — Она берет мою руку и проводит ею по пышному изгибу бедра и вниз по ноге. — Чувствуешь? Это годы лобстерных тако догнали меня. Видно все, Итан.

Да чтоб меня.

Я стою и смотрю на свою руку на ее бедре.

— А это видишь? Обвисшие руки. И эти дурацкие складки вокруг груди?

Хватит.

Одним быстрым движением я разворачиваю ее лицом к себе, моя рука все еще на ее бедре, другая лежит на спине.

Опасно гладкая.

Болезненно теплая.

Шелк под пальцами.

— Женщина, замолчи. Ты идеальна, и я хочу жениться на тебе, а не на твоей чертовой матери, — шепчу я. С меня хватит мягкости.

Я рычу, в ярости от того, что у этой невыносимой девушки столько неуверенности в собственной внешности, когда она потрясающая.

Что с ней сделали придирки ее матери?

Как она может настолько зацикливаться на небольшой мягкости?

Разве она не понимает, что из-за этого любой вменяемый мужчина захочет трахать ее до следующего года?

— Итан...

— Я уже разрешил тебе говорить? Хочешь знать, что вижу я? — Я дергаю ее ближе, и ее тело прижимается к моему. Все голоса в моей голове, которые велят остановиться, пропали. — Я вижу великолепную женщину, которую не могу забыть. У нее изгибы на долгие мили, дороги к грязным фантазиям, о которых мечтает каждый мужчина.

То, как она ахает, заставляет меня думать, что я зашел слишком далеко.

Но когда ее глаза встречаются с моими, они расплавлены.

Я не думаю, просто продолжаю.

— У нее убийственные бедра и грудь, за которую можно умереть. Все, чего я умираю как хочу коснуться с тех пор, как снова увидел тебя из-за этого нелепого соглашения. Ты, Хэтти, материал высшего сорта для непристойных мыслей. И я не хочу слышать, как ты переживаешь о своем весе или любой чуши своей матери, пока мы вместе.

Она ничего не говорит.

Просто смотрит на меня широко раскрытыми, недоверчивыми глазами.

И тогда я делаю единственное, что могу придумать, чтобы заставить ее поверить мне: обхватываю рукой ее затылок и дергаю ее лицо к своему.

Поцелуй не нежный.

С ней я забыл, как это делается.

Дни жалящей, подавленной потребности вспыхивают разом, и я веду руками вверх и вниз по пышному изгибу ее бедер, сжимаю, впиваюсь пальцами в ее плоть.

Не могу поверить, что она вообще может считать себя чем-то меньше совершенства.

— Ты лжешь. Это мило с твоей стороны, ты пытаешься меня поддержать, но, Итан, тебе не нужно.

— Я бы не изменил ни чертовой вещи, — выкусываю я, все еще прижимаясь ртом к ее губам, слова теряются на ее языке. — Ни одной чертовой вещи, Страничка.

Со стоном капитуляции она сдается, плавится у меня на груди, пока мои руки сминают дорогую ткань в кулаках, и я срываю это адское