Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте - Страница 53

же видел, как смутился г-н Н.? Он не мог или не хотел возражать, возможно, из большой любви и уважения к нам, но ему было очень больно услышать, как ребёнок говорит ему нечто неприятное. И если он был задет за живое сегодня или другие посмеются над ним, то стыдно за это должно быть тебе!

На Карла это глубоко действовало и он искренне горевал, что явился причиной неприятности для другого. А представим, что Карл не увидел бы своей ошибки и вместо этого ответил:

— Но он же хорошо со мной обращался всё это время!

И тогда я должен был бы ответить ему так:

— Возможно, это произошло от снисхождения к тебе, ведь мои слова «он деревенский мальчишка» показали ему истинное положение дел! Но твоим неприятным суждением ты не вызвал к себе ни уважения, ни любви, ни благодарности. Ты, видимо, не заметил, как присутствовавшие обеспокоенно смотрели то на тебя, то на меня, то на него, и разговор остановился бы вообще, если бы я не перевел его на что-то другое, что живо их отвлекло.

И снова возвращаясь к совершенно немыслимой ситуации, что Карл не устыдился бы, а ответил мне как-нибудь так:

— Но это ведь было правдой!

И тогда мне пришлось бы поправить его ещё более серьезно:

— А ты уверен в этом? Запросто ведь может быть, что ты ошибаешься! А если бы он тебе ответил, что мол, причина, с которой ты незнаком, вынудила меня поступить таким образом? Как тогда? Или если бы он сказал тебе: разве ты мне судья? Ты, маленький неразумный мальчишка? И даже, если бы это было правдой, даже безусловной правдой, и его утверждение ложным, в чем я, тем не мене, сомневаюсь, — разве ты не обязан был хранить молчание хотя бы из расположения к нему? Разве ты не видел, что все мы промолчали? Или ты настолько наивен, что веришь, будто ты один, кто заметил ошибку в его действиях?

Или так:

— Скажи мне, дитя мое, а как тебе понравилось бы, если бы он, как и сотня других, подняли бы тебя на смех из-за твоих оплошностей, слабостей, беспечности, слепоты и т. д.? Или более того — выложили бы их перед незнакомцами? И вот была бы штука, если бы взрослый человек стал укорять ребёнка, который, возможно, и прав, и говорит к месту? Ребёнку никак не повредил бы такой упрек, ибо от неразумного создания, каким ты являешься, люди ждут множества ошибок, и смотрят на них легко или вообще прощают.

— Или ты воображаешь, что другие люди не замечают твоих ошибок? В таком случае ты очень ошибаешься. Из доброты к тебе или, возможно, к нам, они просто делают вид, что не заметили их и не дразнят тебя указанием на них. Но некоторые из моих друзей, искренне тебя любящих, часто говорят мне или твоей матери о случаях, которые не делают тебе чести. Больше они не говорят об этом никому, а нам сообщают только потому, что желают, чтобы ты стал ещё развитее и благороднее.

— И ведь эта благородная доброта нравится тебе? Отлично, тогда и ты поступай так же! Как ты хочешь, чтобы люди к тебе относились, так в первую очередь относись и ты к ним!

— Сказать правду, высказать её в грубой и провокационной манере, судить жёстко, выискивать грехи в своих друзьях или укорять их в присутствии других без всякого резона, всё это далеко уводит нас от добра, а добро невыразимо прекрасно и недаром сумму всех совершенств мы именуем Богом, то есть Добром. Ведь ты же, дитя моё, хочешь стать таким, как наш Господь, а если хочешь, то совершенствуй себя, как только можешь! И прежде всего — никогда не забывай быть добрым!

Я уверен, что после этих слов Карл обещал бы мне со слезами на глазах никогда больше не причинять людям зла таким образом, разве что кто-нибудь, воспользовавшись его детской слабостью, вновь не склонит его к подобному.

Конечно, в ответ на мои слова Карл мог бы спросить только одно:

— Так я должен говорить неправду?

И тогда я ответил бы:

— Отнюдь нет! Тогда ты станешь лжецом или лицемером! В этом совсем нет нужды. Единственное, что ты должен — это промолчать. Ибо для тебя, для меня, для всех людей настанет весьма печальная жизнь, если каждый начнет выискивать у своих знакомых ошибки и слабости и бесстыдно выставлять их перед другими. Тогда начнется бесконечная война всех против всех, ибо нет человека без греха. Никого не оставят в покое. Каждому придется всё время быть на страже, чтобы нанести удар или защищаться. Станем ли мы тогда жить как люди, как христиане, как дети Божии, как представители наивысшего добра?

Но я несправедлив к бедному мальчику. Конечно, могло бы так случиться, что я вынужден был бы так сказать ему, но я уверен, что никогда не понадобилось бы говорить так много, чтобы он понял, устыдился и исправил свои грехи против морали и благочестия. Впрочем, едва не забыл упомянуть, что я к тому же рассказал бы ему подходящую поучительную историю, которую проницательный читатель угадает сам: незачем обязательно указывать на неё пальцем.

В заключение этой главы ещё раз повторю, что прежде всего воспитывал в своём сыне страх перед Богом. И для него от самой колыбели и на всю жизнь являлся основой познания и поклонения Бог или, вернее, во всём, и прежде всего в природе присутствующие Его всемогущество, мудрость и благодать. И гуляя по нашему саду, или по двору за домом Карл всегда видел во всех цветах,