Карл Витте, или История его воспитания и образования - Карл Витте - Страница 52

что по тем или иным причинам вещь не будет принадлежать ему долго. Если он просил дальше ещё что-то, ему в этом мягко отказывали, не пускаясь в дальнейшие объяснения в том случае, если он должен был знать их сам — и доступно и разумно объясняя, если что-то было ему доселе неизвестно. Если он забывал то, что должен был знать, мы дразнили его немного, чтобы воспоминания оживились.

Даже на первом году жизни мы привыкли произносить ясно, громко и серьезно слово «нет!». Потом иногда звенели парой ключей или показывали ему что-то новое, говоря подчеркнуто заинтересованно:

— Смотри, Карл!

Обычно он начинал смотреть на то, что перед ним, прислушивался к нашим словам и забывал о том, что только что просил.

До сих пор ещё не совсем понятно, что это за беспомощное существо — младенец. Как он может страдать от желания чего-либо кроме питья и еды, чистоты и порядка. Ведь иначе он не удовлетворялся бы звоном ключей, и физическое желание возвращалось бы, когда удовлетворялся момент любопытства. Но я рискну заявить, что наш ребёнок никогда не страдал от потерянного желания.

Спустя короткое время мы уже почти не нуждались в большем, чтобы отвлечь его внимание на другие вещи, поскольку он понял, что «да» у нас всегда «да», а «нет» — «нет», и плакать или смеяться по этому поводу бесполезно. Таким образом он незаметно привык к послушанию и нам нечего было больше желать в этом плане до тех пор, пока в дом не взяли несколько мальчиков на воспитание.

Точное послушание на самом деле гораздо важнее, чем можно было бы себе представить, ибо с возрастом ребёнок всё чаще и чаще оказывается в ситуациях, которые угрожают ему потерями. Послушному ребёнку достаточно только подсказать:

— Не делай этого, дитя моё!

Или даже просто позвать его по имени — и он тотчас остановится, осмотрится, обратит внимание на нужное и т. д. Потом вы можете поделиться с ним причинами этого запрещения, чтобы оградить его от подобной опасности в будущем. Но непослушному ребёнку вы можете громко кричать, сколько вам влезет. Не имея привычки к послушанию, он будет продолжать заниматься тем, что хочет, и тогда поздно его останавливать, ибо вред уже причинен.

Один случай послужит примером и доказательством свободы действий, которой Карл всегда радовался и которой он же был защищен от всего и всех. По природе вещей первые два или три года Карлу была гораздо ближе мать, чем я. Я много занимался делом, изучением наук и часто находился вне дома. Когда же я бывал с ним, я был серьёзен, отдалён, требователен, настаивал на порядке, чистоте, послушании и т. д., и таким образом тренировал его разум. То есть требовал таких вещей, которые мать, как существо женское, или не способна была требовать, или по материнской любви и беспечности просто упускала из внимания.

Малыш, конечно, не мог понять моего поведения и не мог распознать в нём справедливость и отеческую любовь. И потому любил мать больше, чем меня. Я давно заметил это, но был вполне этим удовлетворён, поскольку это казалось мне вполне естественным. Однажды мы все втроём сидели на диване, и Карл нежно играл с матерью. Но она по доброте своего сердца всё время подталкивала его ко мне, и ребёнок полез было ко мне, но тут же вернулся к матери. Она снова подтолкнула его в мою сторону, шепча, чтобы он был со мною поласковей. Я тут же обратился к ней с полной серьезностью:

— Ради Бога. Позволь ему играть с кем он хочет, ибо это правильно! Сейчас он любит тебя больше, чем меня, так и должно быть, и я не корю его. Он не может поступать иначе, если он не лицемер. Но придет время, когда я буду значить для него больше, чем ты. И тогда он станет уважать меня, если не сказать — любить больше!

Жена поняла меня. Она отпустила его чувства на волю, и время, о котором я говорил, наступило.

Но пока этого не произошло, я пытался сохранить его суждения чистыми и свободными. Тысячи предрассудков «за» и «против», которые встречаются в обычном воспитании, прицепляются к людям до могилы и постоянно мешают им в делах и жизненных ситуациях.

Я прекрасно знаю, что совсем не должно говорить с детьми об определенных вещах, о других упоминать нужно с большой осторожностью, а про третьи не высказываться до тех пор, пока ребёнок не сформируется и не сможет составить о них собственное мнение. Но и тогда его мнения не должны уводить его далеко от правды. Я стою только за то, чтобы с величайшей осторожностью как-то смягчить понятия, так чтобы их острые края были сглажены.

Если Карл ребёнком попадал в общество правильное, но слишком грубое или резкое в суждениях, я оставлял всё как есть, но наполовину с юмором говорил присутствовавшим:

— Он, видите ли, деревенский мальчишка! Не надо обижать его!

Скоро Карл понял, что в подобных случаях надо произносить правильное, но несоответствующее утверждение, и он был уверен, что когда мы останемся одни, он может спросить меня «почему?»

Тогда у меня бывала отличная возможность показать ему все за и против случая и позволить быть вежливым, не ограничивая интеллект и не принося боли сердцу. Кроме того, я пытался, когда возможно, обратиться при этом и к высшей нравственности и к подлинному благочестию. В таких случаях я говорил очень спокойно:

— Твое суждение совершенно верно, однако, хотя я и признаю это, с твоей стороны было бы нехорошо произносить его. Можно иногда произносить его в присутствии нас, родителей, и никогда в присутствии других. Ты