Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма - Страница 7

депутаты-консерваторы усилили давление, чтобы республиканские изгнанники покинули Париж, президент и его жена Карме Бальестер решили удалиться на разумное расстояние и поселились в Ла-Боль-ле-Пен, недалеко от Нанта[41].

«Странное поражение»[42] Франции весной 1940 года полностью изменило ситуацию, хотя видимых причин для этого не было[43]. Подписание перемирия с Германией и Италией 22 и 24 июня фактически разделило страну на две территории – зоны, оккупированные армиями оси, и так называемая свободная зона, – а также превратили вишистскую Францию в суверенное государство, источник права, подлежащий международному признанию, что сделала не только франкистская Испания, но также Соединенные Штаты и Советский Союз, в отличие от неизменно предусмотрительного Соединенного Королевства. Таким образом, Французское государство, как оно отныне именовалось, было обладателем прав и обязанностей, предусмотренных режимом Третьей республики, в которые входила защита лиц, «обладающих правом убежища, предоставленным нам французскими властями», как вспоминала Карме Бальестер в своем рассказе о задержании Компаньса[44].

Тем не менее отношение к беженцам-республиканцам служило отражением двуличия, которое было характерно для Франции времен Филиппа Петена, чьим приоритетом была защита колониальных владений и границ автономии от немецких оккупантов, а также отмечено присутствием в ее рядах убежденных сторонников нового порядка[45]. Таким образом, в отношении к Испании, которая воспринималась как союзница Германии и которая, как мы увидим, угрожала ее Североафриканской империи, Франция успешно сочетала примирение со сдерживанием: она обратилась к франкистскому послу Хосе Феликсу де Лекерике с просьбой выступить посредником в запросе перемирия, одновременно дав ему понять, что любое нападение на французское Марокко получит решительное отражение. Двойная игра, превратившая изгнанников-республиканцев в инструмент переговоров, скрытую угрозу и разменную монету. Как следствие, в свободной зоне строго соблюдались протоколы об экстрадиции в отношении личностей, которых запрашивала диктатура. Однако протоколы не предусматривали такое преступление, как мятеж, что спасло жизни, в частности, бывшим министрам Мариано Ансо и Федерике Монтсени, в то время как в оккупированных зонах на теневую итало-германо-испанскую деятельность смотрели сквозь пальцы[46].

Дело в том, что на пике европейской фашистской волны жаждавший мести франкизм не собирался тратить время на юридические формальности. С того дня, как было подписано перемирие, Министерство иностранных дел (МИД) требовало от французского посольства в Мадриде нейтральности и выдачи сотен республиканских лидеров. Если в свободной зоне препятствия были постоянны, то в оккупированной был поспешно приведен в действие своего рода план «Кондор» гитлеровской Европы благодаря сотрудничеству немецкой GFP – Военной тайной полиции, набранной из числа сотрудников гестапо, – зловещим полицейским атташе посольства Испании Педро Уррака Ренделесом и ультраправыми элементами полиции Виши. Стратегия, выработанная еще в межвоенный период, когда координация действий агентов разведки Бенито Муссолини и французских кагуляров (La Cagoule) привела к убийствам изгнанников-антифашистов, таких как братья Росселли, и особенно во время испанской гражданской войны, когда на полуострове обосновалась GFP, прикрепленная непосредственно к легиону «Кондор», для охоты на членов интернациональных бригад и немецких беженцев[47].

В связи с этим в Париже 27 июля 1940 года был арестован Хулиан Зугазагойтия, а затем 13 августа в вышеупомянутом Ла-Боль-ле-Пен Льюис Компаньс. После того как обоих незаконно доставили к испанской границе и передали франкистским властям, судьба их была предрешена. Оба были заключены в подвалах Главного управления безопасности (Dirección General de Seguridad, DGS) в Мадриде, прямо посреди Пуэрта-дель-Соль, затем их пути разошлись, хотя шли параллельно.

Подвергнутый пыткам и унижениям Компаньс был переведен в Барселону, где «за совершение военного мятежа» его в экстренном порядке судил военный трибунал, расположенный в другом крупном структурном эпицентре репрессий – замке Монжуик. Парадоксально, но к тому времени президент официально уже не был даже гражданином Испании, поскольку по приговору суда, вынесенному заочно в декабре 1939 года, был лишен гражданства. Эти юридические противоречия не имели большого значения, как не имели значения и доводы его защитника, капитана артиллерии Рамона де Колуби, который пытался смягчить наказание, напомнив о содействии обвиняемого в помилованиях, выдаче пропусков и обмене пленными – все это некогда помогло и самому Колуби – для смягчения революционных репрессий летом 1936 года. Как напишет Эдуардо Аунос, с благодарностью вспоминая работу первого франкистского гражданского правителя Каталонии Венсеслао Гонсалеса Оливероса, «обстоятельства требовали решительных действий, которые заставили бы понять, что освободительная война была не кровопролитной всеобщей забастовкой, выигранной против рабочих, и не перерывом, после которого Каталония вымышленная могла бы снова подчинить себе Каталонию истинную, приветливую и достойную восхищения, пример и славу Испании»[48]. В качестве последнего жеста неповиновения, поскольку одной из первых мер Гонсалеса Оливероса был запрет на публичное использование каталанского языка, перед расстрелом утром 15 октября 1940 года – «травматическое внутреннее кровотечение» цинично записали в его свидетельстве о смерти, – прощальными словами Льюиса Компаньса были: «Per Catalunya!» (кат., «За Каталонию!»)[49].

Зугазагойтия тем временем оставался в Мадриде, где в октябре того же года его коллективно судили на чрезвычайном и срочном военном трибунале. Несмотря на защиту многих религиозных деятелей, а также оправдательные показания писателя Венсеслао Фернандеса Флореса, укрывшегося во время войны в посольстве Нидерландов в Мадриде и напомнившего о скрупулезном соблюдении баскским социалистом права на убежище – того самого, в котором ему позже было отказано и которым также воспользовался его официальный защитник, – он был приговорен к высшей мере наказания. Переведенный в надежде на возможное помилование в тюрьму Порлиер, Зугазагойтия, как и многие другие осужденные, «в ожидании исполнения смертного приговора» успел написать прощальное послание, адресованное своим детям в виде «морской сказки», прежде чем был расстрелян на столичном кладбище Ла-Альмудена 9 ноября 1940 года[50].

Разработка законодательной хартии

Ни пребывание на своем посту, ни попытки спрятаться, ни изгнание… на самом деле даже смерть, по сути, не избавляла побежденных от преследования победителей. Применение военной юстиции в форме трибуналов и превентивное содержание основной части республиканской армии в концентрационных лагерях, где ее члены ожидали сортировки в соответствии со степенью политического недовольства, привело к увеличению числа специальных судов. Среди двадцати обширных нормативных актов, принятых диктатурой, особую роль играли законы, на основании которых создавались суды по политическим делам и Специальный трибунал по подавлению масонства и коммунизма, которые занимались продолжением или возобновлением многочисленных процессов даже после того, как обвиняемые были убиты[51]. Непрерывность в послевоенный период динамики, характерной для гражданской войны, действительно впечатляет и еще раз демонстрирует полное отсутствие примирительной воли со стороны франкистских властей. В этом смысле особенно характерным является законодательство о политической ответственности, а потому стоит остановиться на его детальном анализе.

Появившийся в Официальном государственном бюллетене (BOE) в решающем феврале 1939 года Закон о политической ответственности (Ley de Responsabilidades Políticas, LRP) носил поистине конституционный характер, поскольку его положения резюмировали социальную