Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма - Страница 6

в августе 1939 года Бестейро был переведен в тюрьму при монастыре Дуэньяс в провинции Паленсия. Там его товарищами по заключению стали сорок баскских священников, осужденные за «помощь военному восстанию», поскольку служили капелланами в армии Временного правительства Страны Басков (Euzko Gudarostea). Вместе с ними он продолжил свое странствие по тюрьмам и в конце того же месяца был переведен в тюрьму Кармона (Севилья). Благодаря свидетельствам этих священников, в частности отца Хулио Угарте, а также чудесной переписке, которую Бестейро вел со своей женой Долорес Себриан – настолько яркой представительницей свобод, достигнутых в то время женщинами, что режим вынужден был лишить ее возможности заниматься преподавательской деятельностью, – мы знаем о подробностях его перемещения, в частности о плохих гигиенических условиях в новом месте. Логичным следствием этого стало ухудшение и без того плохого состояния здоровья профессора. Несмотря на постоянные просьбы неутомимой Долорес Себриан об освобождении из-под стражи, а также на то, что дело его по-прежнему вызывало международный интерес, 27 сентября 1940 года Бестейро скончался[36].

Во время переворота Касадо поэт Мигель Эрнандес также находился в Мадриде. Однако, в отличие от Бестейро, автор «Народного ветра» прекрасно осознавал опасность, грозившую ему в том случае, если он останется в столице, учитывая его членство в КПИ и деятельность во время войны в качестве политического комиссара и члена Союза антифашистской интеллигенции. Обойденный партийными деятелями во время эвакуации и лишенный возможности получить убежище в чилийском посольстве, – которое предлагал ему Карлос Морла Линч, однако слишком поздно, – Мигель Эрнандес предпочел укрыться на своей родине, между Коксом и Ориуэлой. Он собирался искать защиты у бывших знакомых, которые с некоторых пор занимали высокие политические должности, таких как викарий Луис Альмарча, а также писатель-фалангист Эдуардо Льосент. Классическая, почти инстинктивная стратегия: вернуться в родные края и заручиться поддержкой коллег. Неслучайно ранее то же самое пытались проделать другие интеллектуалы, например Рамон Х. Сендер, который в начале войны посоветовал своей жене Ампаро Барайон вернуться в родную Самору, уверенный в том, что в кастильском городе «никогда ничего не происходит»[37]. Как известно, Федерико Гарсиа Лорка, летом 1936 года также оказавшийся в Гранаде после государственного переворота, искал защиты у коллеги-поэта Луиса Росалеса и его братьев, местных фалангистов. К сожалению, и в том и в другом случае вскоре стало очевидно, что в своих репрессиях националисты не учитывают былые заслуги или такие обстоятельства, как принадлежность к тому или иному полу, не делая различий между фронтами сражений и тылом, как бы ни были удалены некоторые населенные пункты от мест боевых действий. Наличие поручительств тоже ничего не гарантировало, потому что для различных групп, составлявших франкистскую коалицию, неуважение друг к другу стало способом продемонстрировать мускулы своим же собственным товарищам по «крестовому походу». Без каких-либо веских оснований 10 октября 1936 года Ампаро Барайон была убита у ограды кладбища Самора вместе с двумя другими женщинами, Хулианой Луис Гарсия и Антонией Бланко Луис. К тому времени Гарсиа Лорка уже почти три месяца как пропал без вести, судьба его неизвестна до сих пор.

Все эти прецеденты, о которых он знал или догадывался, неизбежно повлияли на настроение Мигеля Эрнандеса, потому что его следующим шагом было тайное пересечение границы и переход в соседнюю Португалию. Там некий бдительный гражданин сообщил о нем как о подозрительном лице в полицию Нового государства Оливейры Салазара, которая, не колеблясь, передала его в руки гражданской гвардии, среди членов которой, в свою очередь, оказался некий крестьянин, указавший на него как на опасного «красного активиста». С мая 1939 года начался обычный крестный путь допросов и скитаний по тюрьмам – поэт побывал в провинциальных тюрьмах Уэльвы, Севильи, затем в Торрихосе в Мадриде, – прерванный неожиданным освобождением в сентябре в результате дублирования процедур, которым доверчивый поэт не воспользовался, чтобы покинуть страну или уйти в подполье. Вновь задержанный в своей родной Ориуэле и переведенный в мадридскую тюрьму Конде-де-Торено, Мигель Эрнандес был приговорен к смертной казни 18 января 1940 года, после того как военный трибунал всего за пару часов провел коллективный суд над тридцатью обвиняемыми за «участие в военном восстании»[38]. В ожидании «ознакомления» с делом генералиссимусом и благодаря отчаянным усилиям писателя Хосе Марии де Коссио и нового чилийского поверенного Германа Вергара Доносо франкизм из милосердия смягчил его наказание и заменил смертную казнь упомянутыми тридцатью годами тюрьмы, сознавая, что на международном уровне жестокость в отношении великого поэта выставит режим в дурном свете. Таким образом, Мигель Эрнандес «осмотрел», как сам он язвительно писал своей жене Хозефине Манреса, тюрьму Паленсии, тюрьму Оканья и, наконец, исправительное учреждение для взрослых в Аликанте, где лишения, голод и последующий туберкулез привели к его смерти 28 марта 1942 года[39].

Не уехав вовремя из страны, Мигель Эрнандес сорвался в пропасть. Но бегство также не было гарантией спасения от мстительной руки режима. Двум из наиболее заметных фигур, присутствовавших в Барселоне на вышеупомянутом выступлении Мануэля Асаньи в июле 1938 года, которое в то время казалось уже нереально далеким, вскоре предстояло проверить это на себе: это были министр внутренних дел и генеральный секретарь Министерства обороны Хулиан Зугазагойтия и сам президент Женералитата Льюис Компаньс.

Оба они пересекли франко-испанскую границу во время «исхода», трагического паломничества, которое в период с конца января по февраль 1939 года, когда Барселона пала и франкистские войска неудержимо наступали, привело сотни тысяч республиканских беженцев в «лагеря позора». В Аржелес-сюр-Мер, Сен-Сиприене, Ривесале и других местах эти изгнанники пережили настоящий подъем народной солидарности, но заодно убедились, что политика невмешательства официальной Франции не была обычным просчетом. Скорее наоборот, это была идеальная картина глубокого разделения в обществе, которое теперь рассматривало их как потенциальный источник конфликтов, а также препятствие на пути к нормализации отношений с новой Испанией.

К большому неудовольствию парадной консервативной прессы и по образу и подобию других высокопоставленных республиканских чиновников, Зугазагойтия и Компаньс в конечном счете обосновались в Париже. И не в качестве передышки перед последующим переездом в Мексику, а на долгий период. Первый, вовлеченный в ожесточенную внутреннюю борьбу Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), вернулся к профессии журналиста и начал выпускать журнал Norte, а также занялся Службой эвакуации испанских беженцев (Servicio para la Evacuación de Refugiados Españoles, SERE), учрежденной президентом Негрином[40]. Второй, столкнувшись с лавиной критики за свою деятельность во время войны, руководствовался желанием по-прежнему представлять каталонские институции через президентство в Женералитате, к которому он добавил создание фонда Рамона Льюля и Национального совета Каталонии (Consell Nacional de Catalunya). Личные причины также влияли на решение Компаньса, его сын находился в столичном санатории, и его переезд на другую сторону Атлантики был очень непрост. Таким образом, когда отдельные