нога медика невероятно вытягивается ввысь к небу, словно усталый стебель фасоли, и где-то высоко лишь едва заметен намёк на голову в шлеме. Другого медика сейчас не видно, он вышел из поля зрения. Можно услышать только его быстрое дыхание и изредка высказываемые шёпотом непристойности. Первый медик наклоняется, его огромная рука опускается словно с неба, касается руки, приподнимает запястье и щупает пульс. Медик держит запястье некоторое время, потом вздыхает и отпускает его. Запястье безвольно падает обратно в холодную липкую грязь, разбрызгивая её. Рука медика раздувается в сторону плеча, затем на мгновение исчезает из поля зрения, хотя его запястье остаётся размытым, а рука тянется назад, как шоссе вдаль. Медик протягивает руку и вновь появляется, сжимая потускневший жетон. Обе руки медика исчезают из поля зрения. Руки раздвигают челюсть, вставляют жетон в зубы, металл холодный и скользкий на языке и дёснах. Челюсти снова сжимаются, жетон во рту кажется огромным и неподвижным. Мир теперь – лицо медика, возвышающееся изборождённой скалой в дюймах от его налитых кровью, огромных как полная луна глаз, от его чуть приоткрытого от изнеможения рта, такого же огромного и бездонного, как волшебная пещера для маленького мальчика. У медика неприятный запах изо рта, его дыхание наполнено сильным гнилостным запахом свежевскопанной земли. Врач вытягивает два пальца, которые полностью закрывают всё поле зрения, закрывая даже небо. Кончики пальцев врача – вот единственное, что осталось в мире. Они все в пятнах и в грязи, а у одного из них есть белый шрам. Кончики пальцев врача дотрагиваются до век и, надавливая, закрывают глаза. И теперь нет ничего, кроме тьмы …
И я помню, как рассвет раскалывает небо на востоке, как розовый румянец медленно растекается по небу и окрашивает черноту ночи, прогоняя тьму и разгоняя звёзды. И я помню то, как смотрит на тебя женщина, когда она любит, и то, как урчит котёнок, когда он счастлив, и то, как тают снежинки на тёплом подоконнике зимой. Я помню. Я помню.
