Грезы в дневное время - Гарднер Дозуа - Страница 3

частью испарилась – осталось только несколько больших луж, скопившихся в неглубоких впадинах между островками травы. Грязь медленно затвердевала под палящим солнцем, превращаясь в дороги, миниатюрные хребты, горы и долины. На краю поля зрения появляется муравей, осторожно вылезающий из корней высокой травы, прокладывая себе путь сквозь густые заросли джунглей. Высокие травинки возвышаются над ним, образуя плотно переплетенную паутину, которая фильтровала горячий жёлтый солнечный свет в тусклый зелёный полумрак. Муравей останавливается на краю грязного открытого пространства, не желая менять прохладный туннель в высокой траве на опасности ровной площадки. Муравей медленно пробирается по липкой грязи и огибает камешек, который заметно больше него. Этот камешек испещрён прожилками более тёмной породы, а в верхней его части находится крошечная пластинка кварца. Внешние стихии округлили форму камешка до гладкого овала за исключением отверстия на одной стороне, в котором обнажилась его пористая сердцевина. Муравей заканчивает свой осторожный обход камешка и медленно приближается к руке, лежащей поперёк его пути. С бесконечным терпением муравей начинает карабкаться по руке, скользя по гладкой, забрызганной грязью ткани. Муравей пробирается по руке к запястью и останавливается, будто хочет принюхаться. Он замирает среди чёрных волосков на запястье, его усики вибрируют. Под его крошечными лапками можно увидеть синюю вену на запястье. Затем муравей продолжает подниматься по запястью, пробираясь между волосков, взбирается на кисть и уверенно пробегает через впадину у большого пальца. Медленно он исчезает за суставом указательного пальца …

И я помню день, когда я стал старшеклассником, мой голос начал меняться, и у меня появились волосы на тех местах, где их раньше не было, и я сидел на уроке английского, почти не слушая учителя, хотя и считался прилежным учеником по этому предмету, а всё потому, что я влюбился в девочку, которая сидела передо мной. Я помню, что у неё были длинные ноги и мягкие коричневые волосы, а смех звучал как колокольчик, и светившее в окно позади неё солнце освещало её волосы на затылке, заставляя их слегка светиться, и я хотел прикоснуться к ним кончиками пальцев, хотел развязать бант, что скреплял волосы на макушке, и хотел, чтобы её волосы упали на моё лицо, мягко коснувшись моей кожи, и под солнечными лучами я видел бретельку её бюстгальтера под тонким платьем, и я хотел просунуть под неё свои пальцы, расстегнуть бюстгальтер и гладить её бархатистую кожу. Я помню, что чувствовал, как шевелится моё тело, а во рту было сухо и больно, а молния на её платье сверху чуть-чуть была расстёгнута, и я мог видеть загорелую кожу и родинку на плече, и моя рука трепетала от желания прикоснуться к ней, и что-то там было по поводу Шекспира, и когда она повернула голову, чтобы прошептать Денни какие-то слова, сидевшему через ряд от неё, её глаза были глубокими и прекрасными, и я хотел поцеловать их, мягко коснуться, как крыло птицы, и что-то там было вроде из Гамлета. И тут я мельком увидел, что её влажный язык выскользнул из-под губ и прижался к белым зубам, и это было почти невыносимо, и мне захотелось нежно поцеловать её губы, а потом давить, кусать, жалить, пока она не заплачет и я стану утешать её и успокаивать, и это всё испугало меня, потому что я не понимал, что происходит, и мои бёдра были напряжёнными и пошли коликами, кровь стучала у моего горла, и что-то там было об Эльсиноре. В это время зазвонил звонок, а я не мог встать, потому что всё, что я мог видеть, это ткань её платья, натянувшееся на бёдрах, когда она вставала, и я продолжал смотреть на её ноги, бёдра и живот, когда она уходила, и гадал, как выглядят её штуки, и мне стало страшно. Я помню, что, наконец, я набрался смелости и пригласил её на свидание во время перемены, и она посмотрела на меня секунду-другую с недоверием, а потом засмеялась, презрительно засмеялась и ушла, не сказав ни слова. Я помню её смех. И я помню, как поздно вечером бродил бесцельно по городу, пытаясь убежать от давления и пустоты, и, проходя мимо припаркованной у тёмного угла машины как раз в тот момент, когда луна выглянула из-за туч, и свет танцевал под грохот далёких поездов, я увидел её на заднем сиденье вместе с Денни, они сплелись друг с другом, её юбка была задрана, и я видел вспышку белой кожи по всей её ноге, его рука была под её блузкой на груди, и я видел костяшки его пальцев под тканью. Товарный поезд грохотал и стучал на стрелках, а он целовал и кусал её, и она отвечала ему поцелуем, крепко прижимая свои губы к его зубам, и её волосы рассыпались облаком вокруг них, и поезд шептал что-то, удаляясь от города, а Денни был уже на ней, вдавливая на сиденье, и мне стало плохо, меня замутило до рвоты, но я сдержался, потому что я боялся зашуметь, а она начала стонать и издавать какие-то скулящие тихие звуки, которые я никогда до этого не слышал, и мне нужно было убежать в темноту, и мне не хотелось этого делать, когда я вернусь домой, потому что мне будет стыдно и противно, но я понимал, что мне придётся это сделать, так как мой живот сжимался, кожа горела, а сердце, казалось, вот-вот взорвётся. И я помню, что мне, в конце концов, удалось потанцевать с девушкой Джуди из моего класса по истории, которая была миленькой, но простоватой, и всю ночь, что мы танцевали, передо мной стояли стоны и извивания моей первой любви в объятиях Денни, которые очень напоминали извивания дождевого червяка под лопатой, что перекапывала тёмную мокрую садовую землю много лет тому назад. Я бежал той ночью домой и слушал, как поезд исчезал в ночи, оставляя за собой жестокий высокомерный гудок, пока не растворился в памяти, и не осталось ничего.

…Муравей снова появляется на нижней стороне указательного пальца, останавливается, вопросительно шевелит усиками, а затем начинается спускаться вниз к ладони, потом следует по глубокой бороздке, известной как линия жизни, и достигает запястья. На мгновение кажется, что муравей вот-вот исчезнет между запястьем и окровавленным краем рубашки, но он передумывает и соскальзывает на землю с другой стороны запястья. Муравей какое-то время барахтается в липкой грязи, а потом ползёт по покрытой коркой земле. На самом краю поля зрения возле