Фашизмы - Александр Александрович Генис - Страница 14
- Предыдущая
- 14 / 24
- Следующая
14
Японских пленных, как и во всех последующих войнах, было очень мало: всего около двух тысяч. Когда я был студентом, то, как положено будущим филологам, попал на фольклорную практику в деревню Медведь Новгородской области. Именно там оказались многие японские военнопленные. В этой деревне всё еще было немало людей с азиатской внешностью. Там даже есть особое кладбище. До недавних пор в Медведь приезжали японцы, чтобы ухаживать за могилами и помогать деревне.
Так даже я успел коснуться наследия Русско-японской войны.
4
Победа над Россией в Японии служила отправной точкой, с которой начался путь к славе и в пропасть. Заразив страну безмерным энтузиазмом, Русско-японская война привела к тому кошмару, который именуется «милитаризмом» и в Азии играл ту же роль, что в Европе фашизм.
Единственная небелая страна, которая НЕ была жертвой западных империй, Япония мечтала сравняться с ними. Путь к этой цели лежал в завоевании собственных колоний. Жизнью руководил двусмысленный лозунг: стать Западом, оставшись Востоком. Противоречие заключалось в том, что, настаивая на своей самобытности и уникальности, японцы жили с оглядкой на Запад.
Эту странную черту национального сознания подробно описала американский антрополог Рут Бенедикт, которая помогла своим соотечественникам понять, кого они победили в войне на Тихом океане, и посоветовать, как поступать с побежденными. Ее важная именно в первые послевоенные месяцы книга «Хризантема и меч» расшифровывала — и упрощала — культурные коды японцев. (Другой американский ученый, Джеймс Биллингтон, переиначил это название для лучшей книги о России — «Икона и топор».)
Бенедикт писала, что, несмотря на исключительно высокое самомнение, воюющая Япония чувствовала себя уязвимой перед лицом иностранцев и больше всего боялась их осуждения.
«Японцы беспрестанно твердили о том, что „глаза всего мира устремлены на них“. Поэтому им следует в полной мере показать миру Дух Японии».
В своей книге Бенедикт приводит характерный документ. Военные власти приказывали сажать всех японских моряков с подбитого корабля в спасательные шлюпки, иначе «весь мир будет смеяться над вами. Американцы снимут фильмы о вас и покажут их в Нью-Йорке».
Этот национальный невроз напоминал тот, который маркиз де Кюстин приписывал николаевской России: «комплекс неполноценности порождает у русских комплекс превосходства».
5
В геополитическом сознании того времени колонии были первым признаком цивилизации. Поделиться ею с отсталыми народами было долгом и задачей всех империй. Чтобы стать вровень с ними, Япония считала себя обязанной цивилизовать не только себя, но и своих соседей — «надеть намордник порядка на хаос дикости».
В тогдашней беллетристике постоянно встречался один архетипический сюжет. Юная китайская крестьянка, чистая и обаятельная в своей безыскусной простоте, влюбляется в строгого, но справедливого японского офицера, еще лучше инженера в колониальных войсках. Их брак становится счастливым примером союза двух наций, процветающих под разумной властью одной, которой радостно подчиняется другая.
Так Япония проповедовала паназиатский расовый идеализм и ставила перед собой задачу освободить желтых братьев от насилия белых империалистов.
В этих терминах оккупация Кореи, например, трактовалась как возвращение в семью блудного сына (сестры).
«Форсированная ассимиляция сопровождалась усилением дискурса о „похожести“ корейцев и японцев — об общих предках и общих языковых корнях, — который выражался в официальном лозунге «Япония и Корея — одно тело» („Найсэн иттай“). Утверждалось, что корейцы неотличимы от японцев по антропологическим признакам — строению и размерам тела и черепа и их соотношению».
Нэнси Сталкер. «Япония. История и культура: от самураев до манги»
Ничего этого я не знал, из-за чего попал впросак на встрече в Токийском университете.
— Вы отличаете нас от корейцев? — спросила меня японская студентка.
— Конечно! — с наигранной уверенностью наврал я, чтобы хозяева не подумали, что для нас все азиаты выглядят одинаково.
— А мы — нет, — удивилась девушка и тут же добавила, — но японцы и европейцев не различают, поэтому в стране не было антисемитизма — все белые на одно лицо.
Завладев колониями, Япония еще не очень знала, что с ними делать. Захваченный Тайвань, который сегодня стал одним из отличников прогресса, казался мало к чему пригодным: в 1897 году японский парламент обсуждал вопрос продажи Тайваня Франции.
Утратившие остров китайцы тогда тоже не слишком переживали.
«Государственный деятель по имени Ли Хунчжан пренебрежительно отнесся к передаче Тайваня Японии, заявив цинской императрице Цыси, что „на острове Тайвань не поют птицы, а цветы не пахнут. Мужчины и женщины не внемлют ни долгу, ни страсти“».
Нэнси Сталкер «Япония. История и культура: от самураев до манги»
6
Сперва Европа, подыгрывая японцам, приняла их в свой привилегированный клуб. Когда наш Гарин-Михайловский в конце XIX века отправился в кругосветное путешествие, то, добравшись до Тихого океана, обнаружил, что на английском пароходе китайцев кормили с матросами, а японцев — с пассажирами.
Упиваясь успехами, японцы поверили в свою исключительность. Их «лишней хромосомой» стало происхождение. Япония выделялась из всех стран мира, потому что ее создали боги, один из которых — император. Так подлинной религией японцев всех классов стал экзальтированный до пародии патриотизм.
Мисима, лучший, как многие считают, автор послевоенной Японии, написал на эту тему знаменитый рассказ, который так и называется — «Патриотизм» (на русском он известен в замечательном переводе Г. Чхартишвили). В нём подробно и с восторгом описывается традиционный обряд самоубийства супружеской четы, которая приносит себя в жертву родине и императору. Но еще до харакири мирный быт этой семьи Мисима описывает так, что рассказ кажется списанным у Сорокина:
«В гостиной первого этажа, на алтаре, стояла фотография императорской фамилии, и каждое утро, перед тем как поручик отправлялся на службу, молодые низко кланялись портрету».
В этом рассказе действие происходит в 1936 году, за тридцать лет до того, как он был написан. Но вот фрагмент лучшего эссе о Японии — «Похвала тени» (1934) — Дзюнъитиро Танидзаки, классика предыдущего поколения, которое он написал в эпоху формирования милитаристской идеологии:
«Если бы у нас были собственные физика и химия, то развитие техники и промышленности, основанных на них, возможно, пошло бы совсем иным путем, в повседневном употреблении появились бы машины, химикалии, технические изделия и пр., более отвечающие нашим национальным особенностям».
При всей утонченной изысканности автора, создавшего из культуры своей страны эстетическую утопию, в его идее сугубо национальной науки и техники узнаются черты гитлеровской борьбы с еврейской физикой и сталинской войны с космополитизмом.
О том, что это заболевание было не повсеместно, говорит рассказ моего любимого Акутагавы «Генерал». Его герой — легендарный
- Предыдущая
- 14 / 24
- Следующая