Эти чудовищные боги - Розамунд Ходж - Страница 65

ужасными и умными, чем они от нас ожидают, и, используя силу богов, мы заставим их заплатить.

Ее слова звучат настолько пламенно и уверенно, что на мгновение я верю ей. Несмотря на то что я начинаю ее недолюбливать, я хочу верить ей, потому что она королева золотого века Рунахии. Она благословлена богами и должна все исправить.

Но когда я молча следую за Араунном прочь из комнаты, я думаю: а как же все те нищие, которые стали святыми?

Я представляю, как об этом говорит мне Рувен, и мне больно от сдерживаемых мною еретических слез.

В эту ночь я несколько часов лежу без сна, вглядываясь в темноту, а голоса Имвады и Рувена звенят в моей голове, сливаясь в ужасную гармонию.

Они оба считают, что для королевской семьи нет ничего важнее выживания, нет большей святости, чем власть, но они оба ошибаются. Должны ошибаться.

Под утро я наконец погружаюсь в беспокойный сон, а когда просыпаюсь, понимаю, что Джарин меня не разбудила, потому что королевское путешествие закончилось и мои услуги больше никому не требуются.

Медленно и неохотно я сажусь в своей постели и прошу принести мне чая.

Анабекха приходит ко мне, когда я уже почти допила чай. Услышав стук в дверь, я открываю ее сама и застываю в дверном проеме. Охваченная ужасом, я даже не дышу, глядя на золотые руки Аннабекхи.

– Ты стала святой, – шепчу я, и Анабекха кивает.

Она входит в комнату, а я, онемев от изумления, закрываю за ней дверь и поворачиваюсь, чтобы рассмотреть ее внимательнее. Я должна была бы радоваться за нее или хотя бы завидовать, но все, что я чувствую, – это страх.

Впервые неизбежная смерть святых становится для меня реальностью.

Анабекха умрет. Несколько месяцев, а возможно, и лет она сможет творить чудеса, но в итоге ее все равно поглотит лихорадка и она умрет, выкашливая цветы из своих сухих потрескавшихся губ.

Я не хочу этого для нее. И у меня возникает ужасное подозрение, что я никому этого не желаю.

Анабекха поднимает руку, слегка сгибая свои блестящие пальцы, и задумчиво смотрит на нее, а затем встречает мой ошеломленный взгляд.

– Разве ты не собираешься поздравить меня?

– Но ты умрешь, – внезапно бормочу я.

– Мое присутствие при королевском дворе больше не требуется, – говорит Анабекха, как всегда тихим и безупречным голосом. – Да и ты, похоже, нашла свою опору и тоже не нуждаешься во мне. – Ее губы слегка изгибаются в усмешке. – К тому же принц дал мне свое согласие.

Как если бы его согласие что-то значило, как если бы Араунн имел хоть какое-то представление о том, что значит страдать под властью богов.

Я знаю, что это предательство и ересь, но я действительно так думаю.

– Как ты могла попросить его об этом? – требую я ответа.

– Сегодня утром после обедни в королевской часовне, – говорит Анабекха, будто умышленно игнорируя суть моего вопроса. – Колдрен тоже был там, и я думала, он охрипнет от крика. Он отказывался верить, что я тоже могу желать святости.

– Он говорил с тобой об этом? – Судя по тому, как они спорили в королевском путешествии, я не ожидала, что кто-то из них захочет снова разговаривать с другим.

– Да. – Теперь Анабекха кажется несколько встревоженной. – Он сказал… что хочет, чтобы я жила, а я ответила, что моя жизнь неразрывно связана с богами, и я не отвернусь от них ради кого-либо. И уж тем более ради неверного священнослужителя, который не почитает богов.

Когда Анабекха произносит эти слова, на ее лице появляется румянец и мелькает грусть, в которых заключена целая история. Я смотрю на нее с нескрываемым удивлением, ведь мысль о том, что она и Колдрен могут испытывать друг к другу такие чувства, кажется мне абсурдной. И все же я вспоминаю все те моменты, когда видела их стоящими рядом в святилищах. Анабекха игнорировала неверие любого человека, кроме его, а он проявлял терпимость к вере каждого, исключая ее.

На мгновение я почти слышу, как сухо Рувен говорит мне на ухо: «Хорошо, что она не перерезала ему горло. Потому что тогда их роман действительно был бы невозможен».

– Тем более я уже монахиня, – говорит Анабекха более твердым тоном, будто обороняясь. – Я никогда не нарушу свои обеты.

– Конечно, не нарушишь, – говорю я, сглатывая комок, появившийся в горле. – Но зачем тебе нужно было становится святой? Ты же умрешь!

– Да, – кивает она. – Как и ты. Ты же тоже не вечна. Но я… – Я слышу, как дрожит ее голос, и какое-то время жду, пока она снова не овладевает своими эмоциями. – Я видела мою богиню и собираюсь исцелить людей, которых мы когда-то отправили домой умирать. – Ее голос низкий и пылкий, как молитва. – Это более чем достойно.

Я думаю о том, что Анабекха действительно так хороша, как всегда говорили о ней монахини. Она действительно должна была стать той, кого выбрали боги.

– Зачем ты здесь? – мягко спрашиваю я.

Возможно, теперь мы понимаем друг друга лучше, но мы все еще не друзья.

– Чтобы попрощаться, – отвечает Анабекха, встретившись со мной взглядом. – И попросить твоего благословения.

– Я не служу Нин-Анне, – говорю я, чувствуя ужасную вину, потому что не служу ни одному богу по-настоящему.

– Я видела, как ты служила ей всю свою жизнь, – говорит Анабекха. – И ты избранница богов, которая спасла нас всех от Рувена. – Она опускается на колени. – Пожалуйста, даруй мне свое благословение.

С затуманенным взором я возлагаю руки на ее макушку и шепчу благословение. Спустя мгновение я уже не могу вспомнить, что говорила, но, похоже, это понравилось Анабекхе, которая прежде, чем уйти, лучезарно мне улыбается.

Несколько секунд я смотрю на закрытую дверь, не в силах определить, что это за холодное чувство пронизывает мое нутро, сковывая тело оцепенением. Лишь отведя взгляд и посмотрев на декоративный столик, на котором стоит изящная фарфоровая ваза с розами, я понимаю, что это злость.

Я не знаю почему. Просто знаю, что мне хочется кричать от злости, но я не должна этого делать. Гнев внутри меня все нарастает, пока я наконец не хватаю со стола вазу и не швыряю ее в стену. Ваза разбивается с грохотом, который никак не помогает мне избавиться от напряжения.

Как и гортанный вопль, который я наконец позволяю себе мгновение спустя.

Я шмыгаю носом и начинаю рыдать. И не могу остановиться. Я дрожу от ярости на весь мир: на монахинь, на богов, на