Дежурный Бог - Алексей Андреевич Корнелюк - Страница 4

сосед перестал всхлипывать. Павел почувствовал, как в нём поднимается холодная злость. Не на санитара. На то, что санитар знает. На то, что эта ночь слишком густая, слишком липкая, слишком полная случайных свидетелей.

— Вы подслушивали?

— Слышал.

— И что же вы сами не позвонили, если такой святой?

Семён посмотрел на него внимательно, почти с интересом.

— Я не святой, Паша.

Павел вздрогнул. Не сильно. Но вздрогнул.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— На бейдже написано.

Павел опустил глаза. На халате действительно висел бейдж: «Сомов Павел Андреевич». Он выдохнул через нос. Усталость делала его смешным. Подозрительным, как старуха у банкомата.

— Тогда читайте бейдж внимательнее. Для вас я Павел Андреевич.

— Конечно, доктор.

Семён взял швабру, но не начал мыть. Сначала подошёл к тумбочке, аккуратно взял иконку Николая Чудотворца, которая стояла рядом с сушками, и положил её на столик ровнее. Этот жест почему-то вывел Павла из себя сильнее всего.

— Не трогайте вещи.

— А он уже не против.

— Хватит.

Семён кивнул.

— Хватит так хватит.

Он опустил швабру в воду, отжал её и начал мыть пол у входа. Двигался спокойно, неторопливо, будто пол в палате умершего человека был не менее важен, чем реанимация. Может, даже важнее. Павел смотрел, как мокрый след ложится на линолеум, как вода собирает маленькие грязные полосы от подошв, капли, следы ночи. В этом было что-то унизительно простое: человек умер, а пол всё равно надо мыть. Сердце остановилось, дочь не успела услышать голос, старик остался под простынёй, а по полу кто-то прошёл в грязных ботинках, и это тоже часть мира, которую нельзя отменить.

— Иногда, доктор, — сказал Семён, не поднимая головы, — человек умирает не от сердца.

Павел усмехнулся, но в горле было сухо.

— Сейчас вы мне медицинскую лекцию прочитаете?

— Нет. Вы медицинские лекции сами себе читаете, когда страшно.

— А от чего же он умер, по-вашему?

Семён остановил швабру. Посмотрел на простыню. Потом на Павла.

— От утра.

— Что?

— От вашего утра. От моего утра. От всех наших «потом». «Утром позвоню». «Потом зайду». «Как-нибудь скажу». «В другой раз обниму». Хорошее слово — потом. Удобное. Мягкое. Как подушка в гробу.

Павел почувствовал желание ударить его. Не всерьёз, конечно. Врачи не бьют санитаров посреди палаты, где умер пациент. Они подписывают бумаги, пьют кофе и получают язву. Но желание было. Живое, красное.

— Вы философ?

— Нет.

— Священник?

— Тоже нет.

— Тогда кто вы такой?

Семён чуть улыбнулся.

— Дежурный.

— Санитар?

— Сегодня — санитар.

Павел хотел спросить: «А завтра кто?» Но не спросил. Потому что в этот момент в коридоре опять позвали врача. Позвали так, как зовут в больнице: не имя, не фамилию, а функцию. «Доктор!» Будто это не человек, а кнопка на стене. Павел сунул телефон Селиванова в пакет с вещами, вышел из палаты, но у двери остановился.

— Семён.

— Да?

— Если будете ещё раз комментировать мои действия при пациентах или родственниках, я добьюсь, чтобы вас уволили до конца смены.

Семён стоял с шваброй посреди палаты. За его спиной на кровати лежал накрытый старик, а за окном дождь продолжал царапать стекло. Санитар посмотрел на Павла без страха и без вызова. Почти ласково. Это было хуже.

— До конца смены, доктор, — сказал он, — ещё много кто не доживёт. Начните с живых.

Павел вышел в коридор.

Павел шёл по коридору, и впервые за много лет ему казалось, что пол под ногами не просто ведёт его от палаты к палате, а куда-то глубже. Туда, где лежали все его «потом». Неотвеченные сообщения. Невзятые трубки. Непроизнесённые извинения. Вещи, которые Ольга хотела вынести к консьержу. Пациенты, которых он называл по номерам палат. Старик, которому он не набрал номер, потому что был занят спасением людей.

У поста медсестры мигала лампа. На стуле спал интерн Лёша, уронив голову на грудь. Из шестой палаты вышел Семён с ведром. Вода в ведре была серой.

— Доктор, — сказал он.

Павел остановился, хотя не хотел.

— Что ещё?

Семён кивнул в сторону приёмного покоя.

— Там женщина спрашивает, можно ли ей к мужу. Тот, у которого бизнес.

— Нельзя. Реанимация.

— Она говорит, что он просил её помолчать, а она теперь боится, что это были его последние слова.

Павел закрыл глаза. На секунду. Опять на секунду.

— Скажите ей, что утром…

Он не договорил.

Семён смотрел на него.

Павел открыл глаза и вдруг почувствовал такую усталость, будто пятнадцать лет не спал, а только изображал бодрствование. Он хотел сказать: «По инструкции нельзя». Хотел сказать: «Мы не можем пускать всех». Хотел сказать: «Не начинайте». Хотел сказать что угодно из набора взрослого, правильного, мёртвого человека. Вместо этого он посмотрел в сторону реанимации, где за дверью лежал мужчина, который понял, что бизнес не защитил его сердце, и где в коридоре стояла женщина в сиреневом пуховике, набитая страхом до самого горла.

— Две минуты, — сказал Павел. — Только две. И чтобы без истерик.

Семён не улыбнулся. Только кивнул.

— Видите, доктор. Утро иногда можно перенести на сейчас.

— Не умничайте.

— Поздно.

Павел пошёл к реанимации. Женщина в сиреневом пуховике стояла у стены и держала в руках бахилы, которые так и не надела. Увидев врача, она выпрямилась, как школьница перед директором.

— Доктор? Что с ним?

— Состояние тяжёлое, — сказал Павел. — Но стабильное на данный момент. Вы можете зайти на две минуты.

Она всхлипнула.

— Правда?

— Две минуты. Не трогать аппаратуру. Не трясти его. Не обещать ему санаторий, если вы двадцать лет не могли доехать до дачи.

Женщина вдруг рассмеялась сквозь слёзы. Нелепо, мокро, некрасиво.

— Мы на даче всегда ругались.

— Тогда не обещайте дачу.

— А что сказать?

Павел хотел ответить что-то обычное. «Скажите, что вы рядом». Но фраза показалась ему слишком гладкой, как дешёвая открытка в киоске при храме. Он посмотрел на её руки. Красные от холода, с обломанным ногтем на большом пальце. Настоящие руки. Человеческие.

— Скажите то, что не хотите переносить на утро.

Женщина смотрела на него несколько секунд. Потом кивнула и пошла за медсестрой.

Павел остался у двери. В конце коридора Семён мыл пол. Молча. Будто ничего не произошло. Будто Бог, если он когда-нибудь и приходил в