Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк - Страница 2
2
Андрей моргнул. Сердце на секунду перестало изображать барабанщика из плохой рок-группы и провалилось куда-то в живот. Виктор Сергеевич Лаптев. Отец. Мёртвый уже семь месяцев, но по-прежнему умудряющийся портить утро. Даже не утро — почти смерть.
Он сел на полу, прислонился спиной к дивану и засмеялся. Смех получился короткий, злой, с кашлем. Он представил отца: тот стоит в своей серой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, смотрит поверх очков и говорит: «Андрей, серьёзные дела надо решать вовремя». Отец любил слово «вовремя». Вовремя вставать. Вовремя платить. Вовремя молчать. Вовремя понимать, что никому твои чувства не интересны. Он так вовремя прожил всю жизнь, что умер тоже почти аккуратно: в больнице, в среду, после обеда, не доставив никому большого неудобства. Только оставил квартиру, долги по коммунальным платежам, коробки с барахлом и сына, который семь месяцев не мог туда зайти, потому что в коридоре всё ещё висела отцовская куртка.
Андрей поднялся. Не красиво, не как человек, который победил приступ и теперь решил жить. Он поднялся, держась за диван, ругаясь, наступил в кофейную лужу носком и чуть не поскользнулся. Рука постепенно оживала, покалывала тысячей маленьких игл, будто тело решило напоследок напомнить: я ещё здесь, идиот, но ты меня достал.
В ванной зеркало встретило его без сострадания. Зеркала вообще были единственными честными существами в его квартире, поэтому Андрей их не любил. В отражении стоял мужчина тридцати восьми лет с лицом сорокасемилетнего завхоза, которого жизнь застала врасплох в очереди за справкой. Волосы помяты. Под глазами тени. Щетина рыжеватыми пятнами, хотя в юности ему казалось, что он будет благородно темнеть, как актёры в старых фильмах. На щеке красная полоса от молнии пальто. Белая рубашка мятая. Живот выпирает с достоинством государственного учреждения.
— Ну что, красавец, — сказал он зеркалу. — Начинаем новую жизнь?
Зеркало промолчало. Умное.
Вода из крана шла сначала ржавая, потом холодная. Андрей плеснул себе в лицо, долго смотрел, как капли стекают по подбородку, и вдруг почувствовал не страх даже, а странную усталую ясность: если он сейчас вызовет скорую, его, может быть, заберут. Если не вызовет — он пойдёт на работу, потому что в девять тридцать совещание. И самое ужасное было не то, что он мог умереть. Самое ужасное было то, что, даже испугавшись смерти, он всё равно первым делом подумал о совещании.
Он набрал номер скорой, но не нажал вызов. Посмотрел на экран. Стер. Открыл поисковик и ввёл: «онемела левая рука сердце быстро что делать». Поисковик, этот великий доктор человечества, предложил ему инфаркт, инсульт, паническую атаку, остеохондроз, невроз, смерть, банан при нехватке калия и форум, где женщина с ником Лисичка88 писала, что у её мужа было то же самое, а потом оказалось, что это позвоночник, но лучше провериться, потому что сосед умер.
— Спасибо, Лисичка, — сказал Андрей и закрыл страницу.
Он всё-таки записался к врачу. На вечер. Это был компромисс между желанием выжить и необходимостью оставаться идиотом.
К семи утра квартира приобрела вид места, где человек боролся с собой и проиграл по очкам. Кружку он собрал в пакет, кофе вытер старым полотенцем, которое когда-то было белым и мягким, а теперь выглядело как флаг капитуляции. Пальто повесил на стул, потому что до шкафа было далеко не расстоянием, а внутренней организацией. Потом стоял на кухне босиком, пил воду из банки, потому что чистых стаканов не было, и читал сообщение Светы.
«Андрей, завтра надо поговорить. Только без твоего обычного “потом”».
Он хотел ответить что-то лёгкое. Например: «Конечно». Или: «Да, без проблем». Или даже: «Я как раз умираю, может, перенесём?» Но писать Свете про смерть было запрещённым приёмом. Он уже однажды написал ей: «Мне кажется, я скоро сдохну от всего этого», а она ответила: «Андрей, пожалуйста, не используй смерть как способ не обсуждать квартплату». Тогда он обиделся, потом понял, что она права, потом снова обиделся, потому что правота Светы всегда была похожа на укол тупой иглой.
Они развелись год назад. Тихо, без разбитой посуды и песен под окнами. У них даже развод был какой-то бытовой: документы, очередь, женщина в окне, которая жевала жвачку и сказала: «Подпишите здесь». Андрей тогда стоял рядом со Светой и думал, что должен что-то почувствовать. Разрушение. Свободу. Боль. Музыку. Но чувствовал только, что в помещении душно и от его рубашки пахнет чужим шкафом. Света была аккуратная, собранная, с волосами, которые даже в плохие дни выглядели так, будто их кто-то уважал. Она подписала быстро. Андрей расписался с третьей попытки, потому что ручка плохо писала. Вот так закончился их брак: не криком, не изменой, не сценой, а шариковой ручкой с пересохшими чернилами.
Он написал ей: «Хорошо. Давай вечером».
Света ответила почти сразу: «Не вечером. В обед. И не отменяй».
Он усмехнулся. Эта женщина знала его расписание лучше, чем он сам. В его жизни всё отменялось вечером. Вечером у него начиналась усталость, тревога, работа, голова, живот, погода, давление, внезапная необходимость полежать лицом в стену и подумать о том, как много он не сделал.
Он поставил чайник, но забыл включить. Намазал хлеб чем-то, что когда-то было хумусом, понюхал, решил не рисковать и выбросил вместе с хлебом. Потом нашёл в холодильнике банан с чёрными пятнами, съел его над раковиной, как животное, которое стыдится своих привычек, и пошёл одеваться.
Перед выходом телефон снова пискнул. Незнакомый номер. Он прочитал сообщение ещё раз.
«Просим связаться по вопросу квартиры Виктора Сергеевича Лаптева. Срок освобождения помещения — до 30 числа».
До 30 числа оставалось двадцать девять дней.
Двадцать девять дней на то, чтобы зайти в квартиру отца. Разобрать вещи. Выбросить куртку. Найти документы. Поговорить с юристом. Закрыть долги. Подписать бумаги. Сделать всё то, что нормальные люди делают не потому, что у них есть силы, а потому что иначе жизнь начинает делать это за них — грубо, с пенями и чужими людьми в перчатках.
Андрей засунул телефон в карман, открыл дверь и остановился. На коврике лежал рекламный буклет фитнес-клуба. Яркий, блестящий, с улыбающимся мужчиной, у которого пресс выглядел как аккуратно разложенная плитка шоколада. На буклете было написано: «Начни сегодня!»
Андрей поднял его, посмотрел на улыбку человека, который явно никогда
- Предыдущая
- 2 / 70
- Следующая