Человек, который искал понедельник - Алексей Андреевич Корнелюк - Страница 1

К оглавлению

1

Алексей Корнелюк

Человек, который искал понедельник

Глава 1. Четыре семнадцать

В четыре семнадцать утра Андрей Лаптев решил, что умирает, и первым делом обиделся. Не на смерть даже — смерть вела себя довольно сдержанно, стояла где-то в углу, не мешала, ждала своей очереди, как приличная женщина в поликлинике. Андрей обиделся на то, что умирать придётся в пальто. В старом чёрном пальто, которое он купил семь лет назад на распродаже и с тех пор ненавидел за то, что оно сидело на нём так, будто он не человек, а плохо набитый мешок с документами. Он лежал на диване, одна рука онемела, сердце било в грудь с таким энтузиазмом, как будто пыталось выбить дверь ногой, во рту было сухо и мерзко, на щеке отпечаталась молния от воротника, а под рёбрами ходил маленький тупой страх, похожий на мышь, которую заперли в консервной банке.

Он открыл глаза и увидел потолок. Потолок был белый, с серым пятном возле люстры. Пятно появилось ещё весной после того, как соседи сверху решили устроить у себя маленький потоп, но Андрей каждый месяц обещал себе вызвать мастера, сфотографировать ущерб, написать заявление, поговорить с управляющей компанией и вообще стать человеком, который умеет решать бытовые вопросы. В итоге пятно победило. Оно висело над ним, как герб его государства. Государства отложенных дел, просроченных квитанций, несказанных слов и мужика тридцати восьми лет, который заснул в пальто, потому что после работы сел на диван «на пять минут», а потом проснулся почти мёртвым и с кислым вкусом чужой жизни во рту.

Андрей попытался пошевелить левой рукой. Рука не ответила. Она лежала рядом с ним, будто принадлежала другому человеку, более спокойному и, возможно, уже покойному. Он дёрнул плечом, зашипел от боли и вдруг ясно, без всякой поэзии, представил, как его находят через три дня. Мать звонит, он не берёт. Бывшая жена пишет: «Ты опять пропал?» Начальник раздражённо спрашивает у отдела, где Лаптев, потому что макет презентации сам себя не согласует. Потом кто-нибудь вызывает участкового. Дверь вскрывают. И вот он — в пальто, на диване, рядом кружка с засохшим кофе, под столом носок, на телефоне сорок семь непрочитанных уведомлений, а на холодильнике магнит из Анапы, куда он так и не поехал, потому что «не время». Смешно. Умереть так, чтобы даже смерть выглядела как незакрытая задача.

Телефон лежал на полу возле дивана. Экран был тёмный. Андрей потянулся к нему правой рукой, но не дотянулся, потому что живот, этот предательский мягкий мешок, в который он в последние годы складывал тревогу, булки, ночные обещания и жалость к себе, упёрся в ремень и остановил операцию спасения человечества. Он попытался перевернуться на бок, пальто хрустнуло, диван жалобно скрипнул, из-под подушки выпал чек из аптеки. Андрей сполз вниз, зацепился коленом за край пледа, ударился локтем о журнальный столик и смахнул кружку.

Кружка упала на пол не сразу. Сначала она катнулась, подумала, дала ему шанс, а потом всё-таки разбилась. В ней был кофе, который Андрей заварил три дня назад, забыл выпить, потом два раза собирался вылить, но каждый раз решал: потом, заодно помою всю кухню. Теперь кофе растёкся по полу тёмной лужей с какими-то хлопьями, похожими на доказательства того, что жизнь не просто проходит, а ещё и оставляет осадок.

— Прекрасно, — сказал Андрей.

Голос получился чужой. Тонкий, пересохший, обиженный. Голос человека, которого никто не просил рождаться, но теперь почему-то требуют вовремя сдавать отчёты.

Он дотянулся до телефона. Нажал кнопку. Экран не загорелся. Разряжен. Конечно. Ночью умирают только те, кто зарядил телефон. Ответственные люди. Люди, у которых на тумбочке стакан воды, таблетки в органайзере, чистые трусы на завтра и завещание в файле с понятным названием. Андрей же был человеком другого склада: он мог купить три зарядки, потерять две, третью воткнуть за диваном в такую розетку, куда без молитвы не доберёшься, и потом удивляться, почему жизнь с ним не считается.

Он пополз к розетке. Именно пополз. В тридцать восемь лет, в своей двухкомнатной квартире, среди крошек, чеков и разбитой кружки, Андрей Лаптев полз по полу к зарядке, как раненый солдат к последней радиостанции. Только войны не было. Были работа, ипотека на половину бывшей жизни, мать с её вечным «я же говорила», развод, два лишних подбородка в зеркале ванной и привычка откладывать всё важное на понедельник.

У розетки он застрял. Пальто мешало. Ремень давил. Сердце било быстро, но уже не героически, а как испуганный заяц в коробке. Андрей воткнул зарядку в телефон, приложил лоб к полу и стал ждать, когда появится хоть какой-то знак. Знак пришёл через минуту: экран вспыхнул, на нём возник белый яблочный значок, потом дрогнул, ожил, и первое, что увидел Андрей, было не сообщение от Бога, не вызов скорой, не заботливое «Как ты?», а напоминание календаря.

Новая жизнь. День 1.

Он смотрел на эти четыре слова и чувствовал, как внутри него что-то тихо, без шума, садится на пол рядом и начинает смеяться. Не радостно, нет. Так смеются люди, которые нашли в морозилке суп пятилетней давности и почему-то узнали себя.

Напоминание он поставил вчера вечером. Точнее, не вчера. Он ставил его много раз. В январе, когда решил, что после Нового года станет собранным и подтянутым. В марте, когда врач на профилактическом осмотре сказал слово «давление» таким тоном, будто произнёс фамилию будущего убийцы. В мае, когда бывшая жена Света прислала ему фотографию их старых коробок и написала: «Разберёшь когда-нибудь?» В июле, когда он купил абонемент в зал, сходил один раз, перепутал шкафчик, вспотел от стыда и больше не вернулся. В сентябре, когда понял, что лето опять прошло мимо, а он ни разу не сидел у воды без телефона в руке. В ноябре, когда умер отец. После похорон Андрей вышел из крематория, закурил, хотя не курил уже девять лет, и подумал: всё, теперь точно. Теперь я начну. С понедельника. Потому что смерть отца, конечно, серьёзная штука, но не настолько, чтобы начать в четверг.

Он снял напоминание. Большим пальцем. Как будто убил муху.

Телефон тут же показал остальные радости цивилизации. Пять сообщений в рабочей переписке. Одно от матери: «Ты спишь? Позвони, как проснёшься. Мне нехорошо». Одно от Светы: «Андрей, завтра надо поговорить. Только без твоего

1