Апостол гуманности и свободы Теодор Паркер - Николай Ильич Стороженко - Страница 6

я позволяю себе привести отрывок. Заявив в самом начале, что даже с политической точки зрения убийство Броуна было бы непоправимой ошибкой, Виктор Гюго продолжает: „Я не больше как ничтожный атом, но во мне, как и во всякой человеческой душе, живы все чувства, составляющие то, что мы называем совестью, и потому я со слезами преклоняю колена пред великим лучезарным знаменем Нового Света и с глубоким сыновним почтением умоляю славную американскую республику, родную сестру Французской, не нарушать всемирного нравственного закона, спасти Джона Броуна, низвергнуть угрожающий ему позорный эшафот и не дозволять, чтобы на глазах ее, почти по ее воле, совершилось то, что превзошло бы своим ужасом первое братоубийство на земле. Да, пусть будет известно Америке, пусть она поглубже вдумается в это: есть нечто более ужасное, чем даже Каин, убивающий Авеля: это — Вашингтон, убивающий Спартака!“

Но все было напрасно. Рабовладельческие судьи в Виргинии были глухи ко всем увещаниям, ко всем мольбам. Все, чего можно было добиться от них, — это отсрочки казни до 16 декабря 1859 г. Горько оплакивая предстоящую смерть Броуна, Паркер утешал себя мыслию, что эта смерть не будет бесплодна для дела свободы. „Я уверен, — писал он своему другу Джонсону, — что Броун умрет как святой и мученик. Но от того, что Виргиния повесит Броуна, человечество не погибнет. Великие хартии свободы всегда пишутся кровью, и нашей демократии тоже предстоит переплыть это Красное море, в котором захлебнутся многие фараоны“. Слова эти оказались пророческими: не более как через четыре года после смерти Паркера вспыхнула кровопролитная война между северными и южными штатами, которая окончилась победою северян и освобождением негров на всей американской территории.

В Риме Паркер оставался недолго. Происшедшее в конце декабря столкновение с папской полицией до того расстроило Паркера, что он просил жену увезти его из Рима на какой-нибудь клочок земли, где можно было бы умереть спокойно. Его перевезли во Флоренцию, где он в скором времени и умер (10 мая 1860 г.), не успев дожить до пятидесяти лет. Паркер угас с спокойной ясностью мудреца и сожалел только о том, что не успел сделать всего, что мог. „Вы видите, — говорил он окружающим, — что я не боюсь смерти, но я желал бы пожить еще несколько времени, чтоб окончить начатые труды. Мне были даны от Бога очень большие способности, но я исчерпал их разве только наполовину“ Бостон трогательно оплакивал его потерю.

В продолжение нескольких лет жители Бостона не хотели приглашать никого на оставленную им кафедру проповедника, и долгое время после смерти Паркера друзья его — Гаррисон, Вендель-Филиппс, Эмерсон и др. — собирались, как и прежде, по воскресеньям в его квартире, чтоб обмениваться мыслями по поводу тех вечных вопросов, которые занимали Паркера при жизни.

Чтоб составить себе правильное понятие об общественном значении писателя, мало оценить его талант, ум и художественный стиль; нужно прежде всего определить сферу его созерцания, границы его умственного горизонта. Чем эта Сфера шире, чем больше общественных вопросов она захватывает, тем обширнее и могущественнее влияние писателя на современное ему общество. Если приложить этот критериум к литературной деятельности Паркера, то окажется, что в самой Америке найдется очень мало писателей, которые в своих литературных работах захватывали бы вполне столько важных нравственных и общественных вопросов. В основе деятельности Паркера, как проповедника и моралиста, лежали две идеи — вера в добрые источники человеческой природы и вера в их бесконечное совершенствование под влиянием христианства. Паркер был глубоко убежден, что если извлечь из христианства элементы любви, сострадания и нравственного совершенства и приложить их к общественным явлениям, то для человечества настанет вечная весна счастья и свободы. Проработав всю свою жизнь на пользу науки, Александр Гумбольд в своих мемуарах с глубокою тоскою вопрошает: О, если бы мы, по крайней мере, знали, зачем мы пришли в этот мир? (Wüssten wir nur wenigstens, warum wir auf dieser Welt sind?) Подобный вопрос, вполне понятный со стороны ученого, прожившего всю свою жизнь в сфере теоретического мышления, никогда не мог быть предложен себе ни Чаннингом, ни Паркером, но если бы кто-нибудь предложил его им, ни тот, ни другой не затруднились бы ответить: „Мы здесь затем, — сказали бы они оба в один голос, — чтобы сделать других и сделаться самим лучше и счастливее“. Высшая награда для людей подобного закала здесь на земле состоит в том, что они не знают разочарования в людях, ни горького раздумья над жизнью вообще. В противоположность общепринятому мнению, жизненный кубок кажется им тем слаще, чем они ближе к концу. Не даром Чаннинг незадолго до своей смерти (а он умер 62 лет) писал, что только теперь он познал всю сладость жизни, ибо под конец ее он научился находить прекрасное там, где не замечал прежде. Нечто подобное говорит о себе Паркер в своей проповеди о вечной жизни: „Чем больше я живу, тем больше я люблю этот чудный мир, чем сильнее чувствую в каждом большом и малом предмете его Создателя“.

Знакомый на опыте с изнанкой человеческой жизни, с подонками человеческого общества, Паркер не только не возненавидел людей, но еще более уверовал в присущие им добрые инстинкты. В ответ прихожанам, благодарившим его за поучения, оказавшие на них, по их словам, столь благотворное нравственное влияние, Паркер в своем послании из С.-Круа между прочим пишет, что жизнь многих из них была поучительна для него самого. „Достаточно, если я скажу, что среди вас я встретил несколько мужчин и несколько женщин самого скромного общественного положения, которые своею жизнью прибавили новые черты к идеальному образу человеческого совершенства и даже в некоторых отношениях превзошли его“. Нет ничего удивительного, что при таком взгляде на человеческую природу жизнь казалась Паркеру непрерывным чудом. „Земная и морская флора, — говорит он, — полна красот и тайн, исследованием которых занимается наука. Вселенная, заключающая их в себе, гораздо разнообразнее, загадочнее и привлекательнее для созерцающего духа, но космос человеческой жизни с его оригинальной флорой и фауной еще более привлекателен, и законы, им управляющие, вызывают еще большее мое удивление, чем математические законы, управляющие превращением внешнего мира. Космос материи кажется мне незначительным в сравнении с космосом бессмертного и вечно развивающегося духа. Изучение этого космоса представляет собою предмет моих восторгов и моего поучения. Вероятно, когда-нибудь появится гений, который, подобно Бэкону, даст нам Новый Органон человечества, определит его принципы, выведет его общую Формулу, его небесную механику“.

Литературная деятельность Паркера была очень