Ангел-хранитель - Сара Парецки - Страница 6

но ему недоставало того оттенка драматизма, которым отличалось большинство туалетов, увиденных мной в фойе.

Я была особенно очарована атласным платьем цвета бронзы, верхняя часть которого напоминала нагрудник римского легионера, – с той только разницей, что вырез доходил до талии. Я долго пыталась понять, каким образом его владелица умудряется так его носить, чтобы грудь не вываливалась в разрез. Может быть, она использует крахмал или клейкую ленту.

Когда звонок возвестил об окончании антракта, женщина в кирасе направилась в мою сторону. Я как раз думала, что бриллиантовое колье не идет к платью – что это был всего лишь случай для какого-нибудь ее поклонника продемонстрировать свое богатство, – но тут мой каблук снова зацепился за подол юбки. Я повернулась, чтобы высвободить его, и в это время с другого конца фойе в нашу сторону торопливо направился мужчина в белом смокинге:

– Тэри! Где ты была? Я хотел познакомить тебя кое с кем.

Мягкий властный баритон, с легким оттенком раздражения, так напугал меня, что я потеряла равновесие и упала прямо на пути еще одной увешанной бриллиантами дамы. К тому времени, когда она высвободила свои шпильки из моего плеча и мы холодно обменялись извинениями, Тэри и ее спутник исчезли в зале.

Но все равно я узнала этот голос: я просыпалась навстречу ему каждое утро целых два года – полгода сладостных эротических мучений, когда мы только закончили юридическую школу и учились на адвокатов, и полтора года просто мучений после того, как мы поженились. Было похоже на то, что, надев свое лучшее выходное платье тех странных лет, я каким-то образом вызвала его, как вызывают духов.

Ричард Ярборо – так его звали. Он был партнером в «Кроуфорд, Мид», одной из самых крупных чикагских фирм. Он был не просто партнером, но и заметным человеком в фирме, среди клиентов которой числились два бывших губернатора и глава крупнейших компаний в Чикаго.

Эти факты известны мне только потому, что в свое время Дик имел привычку излагать их мне за завтраком с тем благоговением, с которым гид в соборе показывает посетителям гробницы. Он делал бы это и за обедом, но у меня не было никакого желания ждать его с обедом до двенадцати ночи, пока он не закончит отдавать запланированные на день поклоны богам престижа и богатства.

Вот так вкратце и можно объяснить, почему мы расстались, – меня недостаточно впечатляли деньги и власть, в которых он купался, и, кроме того, он вдруг решил, что я должна все бросить и стать японской женой, когда мы закончили юридическую школу и начали работать. Еще до нашего формального развода Дик понял, что в его случае жена – это важная часть его вложений капитала и что ему следовало бы жениться на женщине, у которой будет значительно больше тряпок, чем дочь бывшего полицейского и итальянской эмигрантки сможет унести. Его смущало вовсе не итальянское происхождение моей матери, а тот налет эмигрантской убогости и нищеты, который мне не удалось бы смыть за всю жизнь. Он дал мне это понять, когда начал принимать приглашения от Питера Фелитти на его виллу «Оук-Брук», в то время как я по субботам была занята. Он сказал:

– Я принес за тебя извинения, Вик, и потом, я не думаю, что в твоем гардеробе есть что-нибудь подходящее для такого рода уик-энда, который устраивают Фелитти.

Через девять месяцев после нашего окончательного разрыва они с Тэри Фелитти поженились, под звуки фанфар, в пене белых кружев и с подружками невесты. Благодаря видному положению, которое занимал ее отец в финансовых кругах, это бракосочетание оказалось в центре всех выпусков новостей – и я не могла устоять перед тем, чтобы узнать все подробности. Из газет я узнала, что тогда ей было только девятнадцать лет, она была на девять лет моложе Дика. В прошлом году ему исполнилось сорок. Мне было интересно, начинает ли Тэри в свои тридцать два казаться ему старой.

Я никогда прежде не видела ее, но я могла понять, почему Дик считал, что она будет куда лучшим украшением фирмы «Кроуфорд, Мид», чем я. Во-первых, она не растянулась бы на полу в тот момент, когда билетеры закрывали двери в зал. Во-вторых, ей не пришлось бы нестись, приподнимая пыльный подол платья, чтобы не зацепиться им за высокие каблуки и попасть в зал, пока не закрыли двери.

Глава 3

Разжигая безумные страсти

Я буквально ввалилась в ложу, когда Майкл вместе с Орью уже вышли на сцену. Услышав мое прерывистое дыхание, Лотти обернулась ко мне, удивленно подняв брови.

– Тебе что, пришлось бежать в антракте марафон, Вик? – прошептала она, пока все вежливо аплодировали.

Я махнула рукой:

– Слишком сложно сейчас объяснить. Здесь Дик, мой старый приятель Дик.

– И потому-то твой пульс скачет, как сумасшедший?

Ее ехидный выпад заставил меня покраснеть, но прежде чем я успела бросить в ответ какую-нибудь колкость, Майкл заговорил.

В нескольких фразах он объяснил, в каком большом долгу находится его семья перед гражданами Лондона, которые приняли их в те времена, когда Европа превратилась в настоящий ад, в котором они не смогли бы выжить.

– И я горжусь, что вырос в Чикаго, где людские сердца всегда были открыты тем, кто – в силу принадлежности к определенной расе, роду или вероисповеданию – не может дольше жить в родных краях. Сегодня вы услышите первое исполнение Концерта для гобоя и виолончели Ори Новицки под названием «Блуждающий жид», посвященного памяти Терезы Коксенс Левенталь. Тереза не жалела сил на поддержку «Чикаго сеттлмент». Она была бы тронута, увидев, какую поддержку вы оказываете этой важной благотворительной акции.

Это была отрепетированная речь, произнесенная быстро и невыразительно, поскольку аудитория также относилась ко всему весьма прохладно. Майкл слегка поклонился, сначала в сторону нашей ложи, потом Ори. Затем они оба уселись. Майкл настроил виолончель и посмотрел на Орь. Та кивнула, и они начали играть.

Макс был прав. Этот концерт не имел ничего общего с той атональной какофонией камерной музыки Ори. Композитор обратилась к народной музыке евреев Восточной Европы и нашла в ней темы для своего произведения. Музыка, забытая на пять десятилетий, снова ожила в тех отрывках, когда виолончель и гобой передавали мелодию друг другу. В какой-то момент казалось, что они нашли друг друга в размеренном антифоне. Внезапно гармония нарушилась, и антифон превратился в антагонизм. Инструменты вели такую яростную борьбу, что у меня на висках выступил пот. Их неистовство достигло своего