Альрауна - Ганс Гейнц Эверс - Страница 68

в своей книге».

– Что вы хотите сказать, господин адвокат?

Манассе залаял, как рассерженный пес:

– По-моему, я довольно ясно выразился в рамках известных приличий: кто попал в лапы фройляйн тен Бринкен – тому не уйти. Ибо мушки редко вырываются из ловчих сетей паука. Там им неизменно уготована гибель, и поздно молиться. Берегитесь и вы, герр Браун. Считаю своим долгом вас предостеречь. Я уже пытался спасти одного – Вольфхена… Но я не преуспел. Может, с вами у меня хоть что-то получится. Уезжайте, пока не поздно! Что вас держит? Уж не липкая ли паутина?

– Мне кажется, вы преувеличиваете, дорогой друг, – ответил, смеясь, Браун.

Но он чувствовал, что смех этот – вынужденный. Поэтому он замолчал, глядя в свой бокал. Вино казалось горьким.

Станислав Шехт и пастор Шредер начали очередной круг спора об эманациях, вовсе не замечая ни угрюмой тишины за своим столом, ни того, как тяжело она повисла в воздухе. Они сидели и пили. Выпили за докторский диплом Шехта и за повышение священника. Выпили за здоровье Карла Монена – о нем, кстати, никто ничего не слыхал с тех пор, как тот уехал. «Куда-то делся, концы в воду», – так выразился Станислав Шехт. Он вдруг начал вести себя очень сентиментально, даже затянул какую-то меланхоличную песнь.

Франк Браун простился со всеми и направился медленным шагом в Лендених, мимо благоухающих весенних деревьев, – прямо как в старые времена. Пройдя по двору, он узрел свет в библиотеке. Когда он вошел туда, там, на диване, сидела Альрауна.

– Ты здесь, маленькая кузина? – окликнул ее он. – Так поздно не спишь?

Она не ответила, но молчаливым жестом пригласила его сесть.

– Я хотела бы с тобою поговорить, – начала она после некоторого молчания.

Но так как она, видимо, затруднялась, с чего начать, то он поспешил на выручку.

– Ты ознакомилась с содержанием записей Якова тен Бринкена?

– Да, – ответила она.

Несколько минут она, затаив дыхание, пристально глядела на него.

– Итак, – начала она, – я не больше чем остроумная выходка, когда-то пришедшая тебе в голову?

– Выходка? Ты хочешь сказать – идея?

– Хорошо, пусть будет идея. Дело не в словах. Но, во всяком случае, идея довольно веселая. – Она засмеялась. – Впрочем, не для того, чтобы сказать это, я ждала тебя. Я хочу знать, веришь ли ты в это?

– Во что? – спросил он. – В то, что дядюшка пишет правду в своей кожаной книге? Да, я верю.

Она нетерпеливо покачала головой:

– Нет, это, конечно, все правда – у него нет причин лгать. Я говорю о другом. Мне хочется знать, веришь ли ты, как твой дядя, что я – не такое существо, как все прочие люди? Что я – именно то, что обозначает мое имя?..

– Что мне сказать в ответ на такой вопрос? – воскликнул он. – Обратись к физиологу, и он, без сомнения, подтвердит, что ты – совершенно такой же человек, как и все прочие, несмотря на такое необычное рождение. Всё происходящее в твоей жизни, по его словам, – это сплошная череда случайностей, что все они…

– Меня это совершенно не интересует, – вклинилась она. – С точки зрения твоего дяди, эти самые случайности имели первостепенное значение. Впрочем, несущественно, играл ли роль случай – или нет. Мне важно лишь одно: разделяешь ли ты сам это мнение? Веришь ли ты, что я – нечто особенное?

Он замолчал, не находя слов. Он верил – но в то же время терзался сомнениями.

– Понимаешь… – начал он наконец.

– Говори же, – настаивала она. – Ты сам веришь, что я – лишь твоя смелая фантазия, обретшая плоть? Твоя идея, почтенным тайным советником брошенная в тигель бытия – и подвергнутая сублимации, пока из нее не появилось то, что предстает перед тобой?

На этот раз ответ последовал незамедлительно:

– Раз уж ты ставишь вопрос так, то да: я верю.

Ее губы тронула улыбка:

– Я так и думала. Именно поэтому я и ждала тебя этой ночью: мне хотелось поскорее развеять твое высокомерие. Нет, кузен, эту мысль породил точно не ты и не старый тайный советник.

– Так кто же тогда? – поинтересовался он.

Она покопалась под подушкой.

– Вот кто! – воскликнула она.

Подбросив в воздух фигурку деревянного человечка, она поймала ее. Затем нежно провела по ней своими нервными, беспокойными пальцами.

– Эта вот… игрушка? Где здесь связь? – спросил, недоумевая, Франк Браун.

– Имелась ли эта идея в твоей голове раньше – до того дня, когда советник юстиции Гонтрам отпраздновал причастие двух детей?

– Нет, – ответил он. – Конечно нет.

– Но потом эта штука упала со стены, вот тогда-то тебе и пришла в голову странная мысль. Разве не так?

– Да, – признался он. – Так оно и было.

– Итак, – продолжила она, – итак, идея пришла откуда-то извне и проникла в тебя. Именно тогда, когда адвокат Манассе читал свою лекцию, когда он декламировал, будто по школьному учебнику, и разъяснял всем вам, что такое этот маленький образчик мандрагоры и что он означает… вот тогда в твоем мозгу зародилась идея. Она стала такой большой и сильной, что ты нашел в себе смелость предложить ее своему дяде, убедить его осуществить задуманное, создать меня. Тогда… если я всего лишь идея, пришедшая в мир и принявшая человеческий облик, то верно и то, что ты, Франк Браун, выступал лишь ее посредником, ее инструментом – таким же, как тайный советник или его ассистент-врач. Роль твоя ничем не больше, чем у…

Она заколебалась, замолчала, но только на мгновение. Затем – продолжила-таки:

– …чем у уличной девки Аманды и насильника-убийцы Неррисена, сведенных вами – и смертью – вместе.

Девушка положила человечка на шелковые подушки, посмотрела почти с любовью на него и произнесла:

– Ты мой отец. Ты моя мать. Ты – то, что создало меня.

Франк посмотрел на нее. «Возможно, так оно и было», – подумал он. Идеи носятся в воздухе, как цветочная пыльца, и кружатся, прежде чем окончательно осесть в чьем-либо мозгу. Часто они там чахнут, портятся и умирают – ведь лишь немногие находят хорошую, плодородную почву… Но этих мыслей он ей не озвучил.

Альрауна медленно поднялась, не выпуская фигурку из рук.

– Я хотела сказать тебе кое-что еще, – тихо произнесла она, – в знак благодарности за то, что ты ознакомил меня с моей собственной историей, что ты не сжег этот ужасный журнал наблюдений.

– Что именно? – спросил Франк Браун.

– Что… Хочешь ли ты, чтобы я поцеловала тебя? Я умею целовать.

– Это ты и хотела сказать, Альрауна?

– Нет-нет, не это. Я думала, что могла бы когда-нибудь и поцеловать тебя,