Альрауна - Ганс Гейнц Эверс - Страница 67

одно, завтра, в апелляции, – другое. А уступить – значит самому вынести себе приговор, подменить суд собственным решением. Это было немыслимо.

Франк улыбнулся и отступился:

– Как вам будет угодно.

Он повернулся к Станиславу Шехту, спросил о старых знакомых: где теперь доктор Монен, что с теми, с кем они когда-то пили пиво в студенческие годы? Имена сыпались как из рога изобилия. Ицхак Тейссен – уже советник правления. Клингеффер – профессор в Галле, скоро получит кафедру анатомии. Франц Ланген, Бастиан, и прочие, и прочие… Франк слушал и чувствовал себя так, будто листает выпускной альбом тех лет – только все лица в нем постарели, все краткие характеристики дополнились новыми строками.

– А вы все еще студент? – спросил он невпопад.

Станислав Шехт обиженно замолчал. Манассе тявкнул:

– Что вы! Не знаете разве? Он ведь докторский экзамен сдал – уже пять лет назад!

«Уже пять лет…» Франк прикинул в уме. Сорок пять, а то и сорок шесть семестров.

– Ах, вот как! – воскликнул он, поднимаясь и протягивая руку. – Горячо поздравляю, господин доктор. И что же вы теперь намерены предпринять?

– Ах, если б он сам знал! – встрял Манассе.

В эту минуту в погребок вошел пастор Шредер. Франк поднялся ему навстречу.

– Какими судьбами? – удивился старый священник. – Это надо отметить!

– Позвольте мне быть хозяином, – вызвался Станислав Шехт. – Мы выпьем за мой докторский диплом.

– А со мной – за новую кафедру, – засмеялся пастор. – Не разделим ли честь пополам, доктор Шехт?

Тот согласился. Седовласый викарий заказал старый «Шарцгофбергер» – когда-то именно по его протекции половину погребка отвели под запасы именно этого сорта. Пастор отпил немного, причмокнул, остался доволен и чокнулся бокалом с Франком.

– Вы-то устроились! – воскликнул он. – Изъездили полсвета, про вас даже в газетах писали. А мы сидим дома и утешаемся тем, что на Мозеле еще есть хорошее вино. Такого вы за границей не пили, небось?

– Наверное, нет, – согласился Франк. – А вы чем занимаетесь?

– Чем занимаюсь? – пастор хмыкнул. – Все так же злюсь, ибо на старом нашем Рейне все сильнее несет прусским духом. Сочиняю для развлечения глупые театральные пьески. Плавта с Теренцием уже ограбил дочиста, теперь вот за Гольберга принялся. И представьте: директор платит мне гонорар! Тоже своего рода прусское изобретение.

– Радуйтесь! – пробормотал Манассе. – Кроме того, пастор написал ученый трактат, – обратился он к Франку. – Превосходный, должен вам сказать, глубокий труд.

– Пустяки, – отмахнулся викарий. – Маленький опыт…

– Бросьте! – перебил Станислав Шехт. – Ваша работа – ценнейший вклад в историю Александрийской школы. Особенно гипотеза о неоплатоновском учении об эманации…

Он оседлал любимого конька и поскакал. Словно епископ на церковном соборе, он излагал возражения, оспаривал тезисы, доказывал, что автор напрасно встал на почву трех космических принципов, хотя только так и можно проникнуться духом учения Порфирия. Манассе вклинивался с замечаниями, да и сам викарий не оставался в долгу. Они спорили с таким жаром, будто от решения этого вопроса зависела судьба человечества. А речь шла всего лишь о монизме Александрийской школы – учении, являвшемся, по сути, обычным самоуничтожением «я» через экстаз, аскезу и теургию, проникнутом мистицизмом весьма наносного характера. Но Франк молча, терпеливо слушал. «Вот она, вся Германия за одним столом, – думал он, – родина моя…»

Год назад, вспомнилось ему, он сидел в баре где-то в Мельбурне или Сиднее. С ним были трое: судья, епископ и известный врач. Они спорили не меньше этих троих, но уже о другом: кто лучший боксер – Джимми Уолш из Тасмании или Фред Коста, чемпион Нового Южного Уэльса.

А здесь – маленький адвокат, так и не дослужившийся до звания советника юстиции; священник, сочиняющий пьески для театра марионеток; и вечный студент Станислав Шехт, в сорок лет сдавший наконец докторский экзамен и не знающий, что делать дальше. Эти трое говорили о вещах, бесконечно далеких от их жизни, но с той же страстью и знанием, с какой австралийцы говорят о спорте. Можно просеять всю Америку, и всю Австралию, и девять десятых Европы – нигде не найдешь такой бездны пустой учености. «Только вот все это мертвое, – вздохнул он про себя. – Давно умерло и пахнет тленом. Хорошо еще, что они не замечают».

Он спросил викария о его воспитаннике, молодом Гонтраме. Манассе мгновенно умолк.

– Да, кстати, – встрепенулся адвокат. – Я ведь, собственно, ради этого и пришел. Что он пишет?

Викарий Шредер достал из бумажника конверт, протянул адвокату.

– Прочтите сами. Утешительного мало.

Франк взглянул на штемпель.

– Из Давоса? Значит, материнское наследство все-таки получил?

– Увы, – вздохнул священник. – А ведь Йозефхен был такой здоровый, цветущий мальчик! Не создан он для священнической карьеры – я бы выбрал для него другое, если б не обещал его матери на смертном одре. Впрочем, он и сам, наверное, пошел бы этим путем. Докторский экзамен сдал на отлично, и архиепископ ему благоволит, помогал мне в работе об Александрийской школе – из него вышел бы толк. А теперь… – Голос его дрогнул, он медленно допил вино.

– Это случилось внезапно? – спросил Франк.

– Пожалуй, – кивнул пастор. – Первым толчком стала смерть брата, Вольфхена. Вы бы видели Йозефхена на кладбище. Он все стоял рядом со мной, когда я говорил надгробное слово, и не отрываясь смотрел на огромный венок алых роз. До конца церемонии держался. А потом ему стало так плохо, что мы с Шехтом унесли его на руках. В экипаже отпустило, но дома открылась апатия. Единственное, что он сказал мне в тот вечер: «Я теперь крайний из сыновей Гонтрама. Значит, скоро и моя очередь». С тех пор он был убежден, что дни его сочтены. Профессора сначала обнадеживали, но потом ему стало хуже, и теперь он угасает день ото дня. Его отправили в Давос, но, боюсь, уже ничем не поможешь…

Глаза старика увлажнились.

– Его мать была покрепче, – буркнул Манассе. – Шесть лет смерти в лицо смеялась.

– Царство ей небесное, – перекрестился викарий и наполнил бокалы. – Выпьем за нее. За добрую память о ней.

Они чокнулись и выпили.

– Скоро совсем один останется старый советник юстиции, – заметил доктор Шехт. – Только дочь, кажется, здорова. Наверное, его и переживет.

Адвокат недовольно засопел.

– Фрида? Не думаю.

– Почему? – насторожился Франк.

– Потому что… потому что… – Манассе замялся, но вдруг глянул на Франка с такой злостью, будто собирался вцепиться ему в горло. – Хотите знать, почему Фрида уж точно не переживет отца? Я скажу: потому что она попала в лапы этой… этой проклятой ведьмы из Лендениха! Вот почему! Теперь поняли?

«Ведьмы, – эхом отозвалось в голове Франка. – Он называет ее ведьмой. Совсем как дядюшка Яков