Альрауна - Ганс Гейнц Эверс - Страница 30

и даже обещал выдать особое пособие в размере тысячи марок. Доктор Петерсен собирался потратить деньги на путешествие – ему он уже заранее чрезвычайно радовался, ибо оно было первым в его жизни. Но, будучи добросовестным, он не желал уезжать до того, как сделает ребенку операцию, удалив сращение ног. Напрасно профессор убеждал его, что дело можно без всякого ущерба отложить, – все равно Петерсен настоял на своем и за два дня до намеченного отъезда виртуозно разъединил сращение. К сожалению, для него самого эта операция окончилась катастрофой. Профессор удивлялся, каким образом у его ассистента, всегда отличавшегося аккуратностью, могло произойти заражение крови. Так или иначе, сорок восемь часов спустя Петерсен скончался в страшных мучениях. Непосредственной причины заражения крови установить не удалось. Дотошный осмотр тела установил наличие на левой руке легкой царапины, практически незаметной невооруженному глазу. Может, эту царапину сделал ручонкой во время операции ребенок. Профессор отмечает, что со времени рождения девочки это вторая смерть, избавившая его от крупного расхода…

Далее сообщено, что дитя, оставленное в клинике на попечении надзирательницы, вопреки всем ожиданиям, очень спокойно. Раз только оно сильно тревожилось и кричало – при крещении, совершенном капелланом Шредером в соборе. Из присутствовавших при обряде никто не мог его унять: ни священник, ни надзирательница, ни княгиня Волконская и советник юстиции Себастьян Гонтрам, ставшие ему крестной родней. Ребенок как начал кричать с того момента, как его вывезли из дому, так перестал только тогда, когда принесли его назад. Дитя издавало вопли такие ужасные и пронзительные, что поневоле пришлось сократить обряд; но все вздохнули спокойно, когда церемония окончилась и медсестра с девочкой на руках уселась в экипаж.

В самые первые годы жизни девочки, по понятной прихоти нареченной профессором Альрауной, не произошло, по-видимому, ничего особенного… по крайней мере, в гроссбухе не нашлось ничего, достойного упоминания. Там сообщается лишь, что, не изменяя своему первоначальному предположению, профессор составил духовное завещание – в нем, минуя родственников, он назначил приемную дочь наследницей всего своего состояния. Из тех же записей видно, что княгиня подарила своей крестнице очень ценное, хотя довольно грубое золотое ожерелье с бриллиантами и крупным жемчугом. В это ожерелье, в его сердцевину, искусно был вправлен рыжий локон, отрезанный княгиней у Аманды Драгорре в последние ее минуты.

В клинике девочка провела четыре года. Затем профессор взял ее к себе в Лендених. К тому времени он почти совсем перестал интересоваться клиникой, да и все свои опытные станции мало-помалу закрыл.

В Ленденихе девочка росла не одна – профессор позаботился о товарище по играм для нее: эту роль взял на себя Вольфхен, младший отпрыск рода Гонтрамов. О распаде дома Гонтрамов в гроссбухе повествуется бегло. Сообщается, что смерти надоело, наконец, играть с этой семьей в жмурки и она принялась косить одного члена семьи за другим. В один год скончались мать и трое мальчиков; четвертого сына взял к себе по волеизъявлению матери капеллан Шредер, чтобы подготовить его к духовной карьере. Фрида поселилась у подруги Ольги Волконской, успевшей уже выскочить замуж за какого-то сомнительного испанского графа. Большую часть года они проводили в Риме. Одновременно с рядом этих событий у Гонтрамов произошел и финансовый крах – советнику юстиции так и не удалось это предотвратить, несмотря на огромный счет от Волконской, чье бракоразводное дело он наконец выиграл. Тен Бринкен отмечал, что мальчика он взял к себе в дом из чистого человеколюбия, но не забывал прибавлять, что Вольфхен получил в наследство от тетки по материнской линии несколько виноградников и домов и будущее у него обеспечено – ну а пока профессор назначен опекуном мальчика, он и управляет его состоянием. Тратиться на Вольфхена ему не приходится: воспитывается он на проценты с собственных капиталов. Такой образ действий профессор ставит себе в заслугу: когда мальчик вырастет, никто не посмеет бросить ему в лицо, что тот жил за чужой счет.

Так или иначе, а маленький Гонтрам, бывший на четыре года старше Альрауны, ел в доме профессора хлеб недаром. Он был не только товарищем девочки, но и чуть ли не нянькой при ней. Привычный к игре и беготне с братьями, он перенес всю свою любовь на маленькое хрупкое существо, терявшееся в обширном парке поместья среди множества построек. Страшное разрушение, внесенное смертью в родительский дом, произвело на мягкое сердце мальчика глубокое впечатление. Юный, безмерно красивый Вольфхен, унаследовавший черные мечтательные очи матери, стал молчаливым и сосредоточенным, и все его мысли устремились теперь к тому, чтобы развлечь свою маленькую подругу, развеселить ее, доставить ей удовольствие. Все, что было в его юной груди, отдавал он этой сводной сестрице – отдавал с великим безграничным добродушием, унаследованным от светлой стороны родительской крови.

Когда он возвращался из гимназии, то, как бы голоден ни был, не садился за обед, а мчался в сад разыскивать Альрауну – и не унимался, покуда не находил. Прислуге порой приходилось уволакивать его силой, чтобы накормить. Никто особенно не заботился о детях, но, в то время как все питали к маленькой девочке некое, скажем, инстинктивное недоверие, Вольфхена все очень любили. На маленького Вольфхена перешли те привилегии, какими, бывало, пользовался племянник профессора Франк Браун, когда юношей приезжал в гости к дяде на каникулы. Как некогда Франку, так теперь Вольфхену позволялось наведываться в конюшню, а старый кучер Фройстхайм разрешал ему когда угодно прокатиться верхом по двору. Садовник угощал его лучшими фруктами, а экономка заботилась, чтобы все у него было в порядке. Словом, простота мальчика и его добродушие привлекали всеобщую любовь к нему. Другое дело – странная девчонка, с самого раннего возраста обращавшаяся со слугами высокомерно. Она не проявляла по отношению к ним никакой любезности, да если и обращалась к ним с каким-нибудь желанием, то это звучало скорее как приказ – именно то, что люди, выросшие на Рейне, не могут выносить. Они не прощали грубых выходок даже хозяину, а тем более – несносному приемышу.

Вообще Альрауной никто особенно не занимался, в том числе и сам профессор. Ее кормили, укладывали спать, мыли, причесывали, и этим ограничивалось попечение – так же могли обращаться и с какой-нибудь вредной собачонкой. Ее не били – тайный советник это настрого запретил, – но постоянно давали понять ребенку, что никому нет до него дела, и держали себя так, будто его вовсе и не существует. Альрауна свободно и неприкаянно бегала по поместной земле – ну и пусть себе!

Профессор, забросив свою клинику, вскоре отказался и от