Альрауна - Ганс Гейнц Эверс - Страница 29

своего рода славу и весть о них не дошла до профессоров. Кандидат медицины Фасман так гордился бокалом и костями и так привык к ним, что ни за какие сокровища в мире с ними не расстался бы. Но тут случилось совершенно непредвиденное обстоятельство. По поводу своих экзаменов Фасману пришлось навестить профессора тен Бринкена на дому, профессор завел речь о драгоценности кандидата и заявил ему без обиняков, что ему приятно было бы иметь эти вещи у себя. Фасман ни за что не поддался бы этому вымогательству, если бы не чувствовал себя таким слабым в гинекологии и если бы профессор тен Бринкен не пользовался такой страшной репутацией, как экзаменатор. Так или иначе, Фасман сдал гинекологию отлично: бокал, значит, и напоследок принес ему счастье.

Так сошлись вместе кости двух людей, бывших отцом и матерью Альрауны, как окрестил ее по понятным соображениям профессор. Случайно это произошло и с другими бренными останками обоих: когда трупы их исчерпали свою полезность, седой служитель анатомического театра герр Кноблех бросил ободранные куски в общую поглотительную яму – в саду, у стены, где вьется плющ.

ИНТЕРМЕДИЯ ПЕРВАЯ

Все грехи, моя дорогая подруга, снесены сюда горячим южным ветром из пустыни. Там, где солнце палит бесконечные века, над спящими песками парит тонкая белая дымка. Она превращается в мягкие белые облака – и те плывут себе, пока дикие вихри пустыни не закручивают их и не превращают в странные коконы, содержащие палящий жар.

Где-то там василиск крадется сквозь млечную ночь. Странным образом луна, вечно бесплодная госпожа, породила его. И все же его отец, песок пустыни, так же бесплоден, как и она. Василиск – величайшая тайна пустынь. Многие говорят, что он – зверь, но на самом деле все сложнее. Василиск – это идея, давшая всходы там, где нет почвы или семени. Она возникла из вечного бесплодия и приняла хаотическую форму – да такую, что природа не может распознать ее и принять. Вот почему никто не может описать это нечто, созданное прямо из небытия.

Но есть в словах людских и доля правды: василиск действительно очень ядовит. Он жрет коконы, полные солнечного зноя, – те, что вихри ткут над песками пустыни, – и тогда-то и становится огнедышащим – его гортань наполняется жгучими, смертоносными парами. Тогда-то взгляд василиска и обретает убийственную мощь.

Но василиск, будучи еще и бледным чадом луны, не съедает все огненные коконы. Насытившись и до краев наполнившись горячим ядом, он плюет зеленой слюной на коконы, все еще лежащие в песке, и царапает их острыми когтями, чтобы его мерзкая слизь могла проникнуть сквозь их мягкую кожицу.

Когда ранним утром поднимается ветер, под тонкими покровами можно разглядеть странное вздымание, похожее на влажную двоякодышащую рыбу фиолетового и зеленого цветов. По всей пустыне в полдень коконы лопаются – в час, когда под палящим солнцем вылупляются яйца крокодилов, жаб, змей, всех иных отвратительных рептилий и амфибий. Эти ядовитые яйца пустыни также лопаются с тихим хлопком. Внутри нет ни семени, ни змеи, ни ящера – только странная дымчатая форма, содержащая все цвета радуги, как вуаль танцовщицы в отблесках пламени. В этой дымчатой форме заключены все запахи, совсем как в аромате бледных цветков тибетского саган-дайля; содержатся там и все звуки – словно в музыкальном сердце ангела Израфеля; из этой формы можно дистиллировать любой яд мира – и в ней же скрыта отвратительная телесная суть самого василиска.

Затем, в полдень, дует южный ветер – выползает из болот жарких джунглей и танцует над песками пустыни. Он подхватывает огненных созданий из солнечных коконов и уносит их далеко через голубой океан. Они движутся вместе с южным ветром, как мягкие паровые облака, как свободные прозрачные ночные одежды жрицы.

Вот так ядовитая чума всех страстей и пороков прилетает на наш прекрасный север.

Наши тихие дни прохладны, сестра, как северные земли. Твои глаза голубы и ничего не знают о горячем желании. Часы твоих дней подобны тяжелым синим гроздьям глицинии, что ниспадают, образуя мягкий ковер. Мои ноги легко ступают по ним в сверкающем солнечном свете твоей беседки.

Но когда опускаются тени, прекрасная сестра, по твоей юной коже бежит жжение, когда с юга налетает дымка. Твоя душа жадно вбирает эту дымку, и твои губы собирают на себе все раскаленные яды пустыни, набухая от крови…

Тогда, возможно, я обращусь не к тебе, прекрасная сестра, спящее дитя моих полных грез дней. Когда туман слегка колышет голубые волны, когда сладкие голоса птиц поют от верхушек моего олеандра – тогда обращусь я к страницам толстого тома в кожаном переплете, принадлежащего герру Якову тен Бринкену.

Подобно морю, кровь моя медленно растекается по венам, когда читаю я историю Альрауны твоими спокойными, полными неги глазами. Я представляю ее такой, какой она и должна быть, – простой, незатейливой, свободной от всяких пустых страстей…

Но потом я пью кровь, что вытекает из твоих ран ночью, и она смешивается с моей собственной красной кровью – эссенция твоей натуры, сплошь отравленная греховными ядами пустыни. Вот когда мой мозг лихорадит от твоих поцелуев; я весь болею и терзаюсь твоими желаниями…

Тогда я вырвусь из твоих объятий, дикая сестра, – и буду сидеть, весь погруженный в тяжелые грезы, у своего окна, выходящего на океан, в то время как горячий южный ветер раздувает твое пламя. Возможно, я снова возьму в руки том в кожаном переплете, составленный тайным советником, чтобы еще раз прочесть историю Альрауны – твоими ядовито-горячими глазами.

Океан с криком прорывается сквозь неподвижные скалы – точно так же, как кровь с криком бежит по моим венам.

То, что я прочту в этом новом свете, будет совершенно другим и иметь будет иной смысл – и я увижу эту историю дикой, будоражащей и безмерно страстной…

Глава шестая

Рост Альрауны

Обретение чаши с костями упоминается тайным советником в кожаном томе, где в какой-то момент перестал встречаться четкий, удобочитаемый почерк доктора Петерсена – одни только тен бринкеновы тонкие, вытянутые закорючины. Но еще до этого не особенно значимого эпизода в гроссбухе можно прочесть несколько кратких записей, интересных в общем ракурсе данной истории. Первая – об операции по устранению ножного сращения у ребенка, произведенной тем же доктором Петерсеном, по-видимому ненароком доктора убившей. Тайный советник притом упоминает: ввиду экономии в связи со смертью Аманды Драгорре и, сверх того, ввиду неоценимого вклада ассистента, он дал ему трехмесячный отпуск с сохранением жалованья