Мирель приходит в себя в чужой комнате, где мужчина у окна уже распорядился принести белое покрывало. Она узнаёт голос магистра Эверта, который лечил её при прежних беременностях, и понимает: они решили, что она умирает. Но тело помнит другое — ночные дежурства, ладонь роженицы в руке, первый крик. Она не знает этих людей, однако знает, как остановить кровь. Служанка Альма, единственная кто не отвёл глаз, помогает ей справиться. Через несколько часов Мирель держит на руках мёртвого сына, которого она называла Элианом, и смотрит на мужа, приехавшего с чужой кровью на манжете и алой лентой под плащом — знаком защиты беременной женщины. Аларик уже всё решил: через три недели инспектор решит её судьбу, а пока она уедет в Серый Предел, на край империи, подальше от столицы и от правды. В пути выясняется, что хорошей дороги нет. Нападавшие знают маршрут, деньги исчезли, а в найденном приказе стоит печать её мужа. Мирель добирается до Серого Предела сама, через разбитую карету и горячку, и находит город без люлек и без имён на детских могилах. Здесь она рожает чужого ребёнка на двери, открывает записи, где младенцев объявляют мёртвыми до появления на свет, и понимает, что пепельное серебро в воде и одежде — не беда местности, а система. Её родильный дом на краю империи становится первым местом, где женщины не умирают молча. Аларик приезжает с имперским приказом и собственными тайнами. Мирель уже не ждёт объяснений — она считает вдохи чужих детей и следит, как серебряная пыль тянется к магическому клинку её мужа. Кассандра, тётя генерала, появляется с готовым реестром и требованием отдать младенца под очищение. Мирель стоит между корзиной и солдатами, а Аларик, наконец произнёсший признание вслух, оказывается рядом не потому, что выбрал её, а потому, что метка на груди его сына начинает убивать его при полной защите рода. Она не знает, что хуже — когда муж молчит, или когда он говорит правду, от которой умирает ребёнок.
