Звёздный отряд. Точка входа в аномалию - Саша Прудиус - Страница 4
4
В этот миг чувствую себя частью чего-то грандиозного. Не просто Алексеем Смирновым из комнаты 312 общежития № 3 на улице Москворечье, а представителем великой страны-первооткрывателя, открывшей человечеству дорогу к звёздам.
— Красиво, правда? — вдруг раздается рядом тихий голос.
Я открываю глаза от неожиданности. Когда садился, рядом с моим креслом никого не было. Сейчас по соседству сидит девушка. В полумраке купола её лицо кажется немного нереальным. У неё светлые волосы, собранные в строгий пучок на затылке (как у наших лаборанток), но несколько прядей выбились и обрамляют лицо мягким ореолом.
— Согласен, — отвечаю немного растерянно.
Она улыбнулась и представилась:
— Марина. Тут неподалеку у нас с группой была экскурсия по астрономии для биологов, все уже разошлись, а я решила в планетарий заглянуть, не могу вот так быстро отсюда уйти. Я с биофака, с МГУ, но уж очень люблю смотреть на звезды.
Протягиваю ей руку через подлокотник:
— Алексей, — и не знаю зачем, но добавляю свою фамилию: — Смирнов. Из МИФИ. Тоже люблю звезды.
Ее теплая ладонь на короткий миг оказывается в моей руке.
— Так значит, мы коллеги по космическим мечтам? — продолжает она улыбаться. — А я вот считаю, что когда-нибудь придет время, и человек отправится покорять другие миры. Именно поэтому кто-то должен подумать о том, чтобы на кораблях та же картошка росла и помидоры, — смеется, а потом серьезнее добавляет: — и чтобы люди не болели ни от невесомости, ни от излучения.
“Любопытно, что бы сказал Илон Маск, услышь он наш разговор”, — промелькнуло в моей голове.
Но вслух я сказал другое:
— А я буду присматривать чтобы не угасли наши движки от квантовых флуктуаций вакуума, ну, и чтобы мы случайно не провалились по пути к Альфа Центавра в кротовую нору.
Смеялись и разговаривали мы потихоньку, чтобы лектор не услышал нас внизу у проектора “Цейс”.
Все это время я смотрел на профиль Марины, озаренный светом звездного проектора. У нее правильные, можно сказать, античные черты лица. Такие черты можно видеть на старинных вазах в Историческом музее. И вдруг меня резко прошибло любопытной мыслью. Она ведь из другого мира по складу ума.
Вот я, к примеру, в большей степени мыслю теперь формулами и порядками величин. А Марина — смыслами живой природы, плюс образами. Но зато в главном мы сошлись просто мгновенно. Она тоже чувствует этот необъяснимый озноб предвкушения. Когда думаешь о том, что через какое-то время человек сможет ходить по другим планетам.
Ловлю себя еще на том, что мне хочется рассказывать ей всё сразу. Например, о двигателе на эффекте Холла, который придумал наш аспирант, о своей курсовой по физике космических лучей, о тайном желании попасть в отряд космонавтов-исследователей, о своей прошлой жизни. Но я молчу. Мне страшно спугнуть эту неожиданную близость.
Прямо в этот самый момент лектор вещает о созвездии Кассиопея. Оно сейчас движется прямо над нами, однако я уже решительно ничего не слышу. Информация проходит мимо меня. Марина тоже сидит и хлопает своими большими глазами и смотрит на меня.
Между нами в этот миг словно зарождалось нечто новое. Произошло не просто знакомство двух студентов соседних вузов столицы (что само по себе, конечно, событие рядовое), а понимание с полуслова двух людей одной крови. Ну, точнее, одного полета мысли..
После окончания сеанса мы с Маринкой, друг другу явно подмигивая, выходим из планетария на свежий воздух почти друзьями, и даже больше. Ночная Москва охватывает нас прохладой и огнями фонарей вдоль Садового кольца.
Мы идём пешком через Александровский сад к Манежной площади. Город зажигает огни: витрины магазинов “Вина Грузии” призывно светятся рубиновыми отблесками бутылок “Киндзмараули”, светящиеся буквы “Кинотеатр Космос” манят афишами нового фантастического фильма (кажется, что-то польское или французское), неоновые вывески кафе-мороженых обещают пломбир за 19 копеек.
Мы говорим обо всём и сразу, — о теории панспермии (Марина убеждена, что жизнь во Вселенной не редкость), о новых фантастических фильмах (я рассказываю ей про советский фильм "Туманность Андромеды", который видел однажды по телевизору глубокой ночью; она мне рассказывает про новый польский сериал про профессора), о планах на будущее (она хочет работать в Институте медико-биологических проблем).
Я стараюсь не проболтаться о других фильмах, которые посмотрел гораздо позже семидесятых.
— Знаешь, Лёш, — серьезно говорит Марина, спустя час прогулки. Мы останавливаемся у памятника Ломоносову прямо перед зданием МГУ на Моховой улице. Шпили его подсвечены прожекторами снизу вверх так мощно, что кажется будто здание просто висит в воздухе.
Я поворачиваюсь к ней:
— Что?
Она смотрит мне прямо в глаза:
— Иногда мне кажется, что мы живём в удивительное время, — не просто хорошее и стабильное, а именно удивительное! Мы будто стоим на пороге чего-то. Но вот только чего? Сама не знаю, не могу выразиться точнее. Грандиозного, что ли. Словно история именно сейчас, в эту минуту, в этот час, в эту эпоху, в этот миг ускорила свой бег.
Я живо киваю в ответ:
— Чувствую то же самое. Как будто всё самое главное еще впереди. И мы все стоим на стартовой площадке ракеты перед запуском.
Марина улыбается своей тёплой улыбкой:
— Только бы запуск был удачным…
Она замолкает. Мы стоим под старым фонарем, свет его оранжевый. Из Садового кольца доносится далекий гул троллейбуса, откуда-то хлопает дверца подъезда. Вдруг ловлю себя на мысли, что держу ее за руку. Когда это произошло даже не помню. Ладонь у нее прохладная, пальцы длинные и сильные. Она не отдергивает руку, а смотрит куда-то вверх, на подсвеченную башню МГУ и улыбается краешком губ — так, мягко, загадочно, словно знает что-то, чего не знаю я.
Я смотрю на нее и ощущаю странную тяжесть на сердце. В прошлой жизни мне тоже встретилась девушка. Тоже хорошая. И как тогда казалось мне — на всю жизнь. Но это была не любовь, а просто взаимоуважение, привычка, удобство, боязнь ошибиться. Света стала
- Предыдущая
- 4 / 73
- Следующая