Зверь в Ниене - Йёрген Теодорсон - Страница 43

столько света, чтобы можно было видеть монеты на прилавке.

Говорили со всеми и обо всём. Уходя, люди покупали табак и мелочёвку, чтобы не прослыть пустыми посетителями. Малисон расхваливал новые верёвки, их и брали – кто десять альнов, кто пятнадцать.

Оставляя Фадея на торговле, Малисон захаживал в «Медный эре» – поболтать языком с теми, кто не добирался до него.

Так он и встретил скучающего за столом Уве. Писаря давно не было видно, а тут сидит какой-то понурый. Все руки в чернилах. Чернила были даже в ушах – успел поковырять грязным пальцем.

Малисон взял горячего тёмного пива, сел напротив, кликнул подать снапса ему и писарю. Тот вяло поздоровался и вздохнул.

– Как жизнь, Уве? – с искренним сочувствием поинтересовался купец и пододвинул ему принесённую чарку.

Был он какой-то сам не свой. На щеках – густая щетина. Космы торчали клочьями. Присмотревшись, Малисон с некоторым смущением признал, что Уве сегодня не брал в руки гребешка. И хотя он и прежде не отличался ухоженностью, нынешний вид его свидетельствовал о полном небрежении собой.

– Жизнь катится, герр Малисон, – пробормотал Уве.

Они подняли чарки.

– Скёоль!

– Сколь!

Уве выдохнул. Посидел и снова протяжно вздохнул.

– Как там, в ратуше? – спросил купец, чтобы развеять его тоску.

– Неуютно. Все почему-то невзлюбили меня. Что я им сделал? – плаксиво заговорил Уве, хмель начал забирать его. – Расспрашивают, не доверяют. Герр Кольхузен, у которого я имею милость проживать, намекал, что наш Клаус подходил к нему с вопросами странными. Где я ночевал, когда убили йомфру Уту, да как вёл себя потом…

– А что говорит Хайнц?

– Не знаю. Боюсь у него спрашивать. Герр бургомистр Пипер вообще в мою сторону не смотрит, а герр юстиц-бургомистр глядит так, что я чувствую себя преступником.

– Может быть, зима, темнота? Они, немцы, к такому непривычные, – пустился утешать Малисон. – Я знаю, на таких тьма действует. Вот у нас в Архангельске ночь ещё длиннее, а летом солнце вовсе не закатывается. Дойдёт до окоёма и снова лезет в небо. Люди приезжие, особливо англичане, наш порядок не сдюживают. Многие в тоску впадают, мучаются дурными снами, а иные зимой бегут голыми на мороз. Морочит их тьма-то. Вот и у тебя в присутствии люди от темноты заморочились. Ты не бери в голову. Ночь скоро на убыль пойдёт – и тебя попустит, и начальство твоё станет к тебе ласковей.

– Ах, герр Малисон… – Уве был сокрушён. – Я вроде бы догадываюсь, что они заподозрили меня в убийстве вашей семьи…

Уве выложил ему всё как на духу о мутных пересудах, закрутившихся вокруг него, а Малисон слушал и смекал, могло ли это быть правдой. Мог ли писарь оказаться одержимым Дьяволом и творить зверства, не сохраняя никаких воспоминаний? Но должны ведь были остаться следы – руки в крови, грязь на одежде? Усталость после наполненной кровопролитным трудом ночи?

Или Уве оговорили?

Он отложил домыслы в голове на дальнюю полку, но не забыл о них.

– Вы вините меня, герр Малисон?

– Что ты, Уве, милостив Бог, – тихо воскликнул он и перекрестился.

Писарь жалко улыбнулся и стал собираться в ратушу.

– Тьма пройдёт, – заверил его на прощанье купец.

– Жизнь наладится. Ей-богу, наладится. Скоро.

– Недолго осталось, – неожиданно твёрдо согласился Уве.

И вышел – только снег заскрипел по улице.

– Как торговля? – спросил Малисон, возвратившись в лавку.

– Идёт, – бодро поведал брат. – Ван Тиссен купил дюжину свечей. Гомбрихова жена взяла три мотка ниток, разных, и к рукавицам приценивалась, но оставила на потом. Ещё забегал дьяк немецкий, не знаю, как звать, пальцы сильно чернильные.

– А-а, Уве… – у Малисона на душе полегчало. Раз делами занялся, значит, помогла беседа. Утешил человека в горе его – всяко приятно.

– Не знаю. Он по-нашенски малость лопочет, но понимаешь его с пятого на десятое. Да и торопился куда-то.

– Что взял?

– Вервия три аршина, – доложил Фадей. – Пять альнов по-ихнему. Ходкий товар в Ниене – русское вервие!

Купец поворотился к двери, но на тёмной рыночной площади было пусто.

Вторая жизнь уве

– Герр Грюббе, зачем вы истребляете мою канцелярию?

Генрих Пипер сидел на обитом медными гвоздиками стуле с подкладкой из конского волоса под седалищем. Стул с кожаной обивкой принёс из его кабинета Фредрик и поставил напротив стола юстиц-бургомистра. Писаря отослали и велели закрыть дверь, но бургомистры всё же говорили негромко, чтобы Фредрик не подслушал.

На столе горела свеча. Сквозь щели в раме задувало. Пламя дрожало и посверкивало искрами в губернаторских хрустальных бокалах с отменным розовым рейнским вином, придавая собранию городской верхушки подобие жизни.

– Я веду расследование, герр Пипер, – спокойно и серьёзно ответил юстиц-бургомистр. – Мы тщательно собираем свидетельства, делаем на их основе предположения, проверяем их посредством сбора показаний. Занимаемся этим только мы с герром Хайнцем. Это должен делать фогт, но он бесполезен. От ленсмана тоже никаких новостей. Такое впечатление, будто нам одним это нужно. А ведь скоро приедет генерал-губернатор! Поэтому никто, кроме нас.

– Вы пристрастны.

Генрих Пипер вытащил из кармана камзола кисет, зачерпнул трубкой табак, приткнул большим пальцем. Вытянул трубку и затянул устье. Нагнулся во тьму, закряхтел, раскрыл под ногами жаровенку, нашарил горячий уголёк, достал, подул. Положил на табак, затянулся, пока не занялось, скинул уголь с чашечки в жаровню, закрыл крышку и поставил на неё ноги.

– Как продвигается расследование? – бургомистр Ниена крепко затянулся и с удовольствием окутался ароматным дымом. Он курил лучший английский табак из колоний Нового Света, который в эту зиму можно было купить у пронырливого купца-вдовца Малисона.

Огонёк подсвечивал лицо Грюббе слева и чуть снизу, отчего оно казалось неоправданно суровым, тогда как юстиц-бургомистр пребывал в хорошем расположении духа.

– По всем правилам, чтобы на процессе можно было доказать виновность, как бы ни выкручивался подсудимый. Всё записываем. Это долго, но если надёжно сплести сеть, преступник из неё не вырвется.

Карл-Фридер Грюббе отпил вина и поставил бокал обратно, проверив, чтобы тот надёжно угнездился. Он всё проверял. Это вызывало неосознанное доверие к человеку, всеми своими поступками доказывающему, что несовершенный результат его работы не имеет права на существование.

– В Нюрнберге дознавателей учат устанавливать «крест преступления», обязательный для каждого убийства, – поделился он. – Части этого креста есть жертва, место, время преступления и орудие, которым оно было совершено, пусть даже это зубы или голые руки. Четыре элемента составляют крест. Их взаимодействие преосуществляет жизнь в смерть, а также оставляет следы воздействия каждого из элементов на три остальных. Это непременное условие. Даже если убийца знает о нём или догадывается,