Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский - Страница 34

class="p1">– Ты, Пётр, опять за старое взялся? – упрекнула она Петруху.

– С чего ты взяла, что за старое, а оно, новое-то, у меня было когда-нибудь?

– Как я понимаю, без приключений ты не можешь?

– Могу, не могу, что вату катать без понта?

– Вату… без понта. Русский язык нам для чего дан? Не знаешь, а я знаю, это у московских лабазников, на Сухаревке, свой язык был, так у них конкуренция артельная, а у вас?

– У нас тоже есть заморочки.

– Именно заморочки. Ты на вокзале драку затеял и получил свои три месяца обязательных работ, которые были совсем необязательны. Теперь, вместо того чтобы тихо отсиживаться в бабушкиной квартире, ведёшь себя просто вызывающе.

– С чего ты взяла?

– Соседка Клавдия Петровна сигнализирует, а между тем мой благоверный уже вокруг дома круги нарезает.

– Так это и есть твой слабоработающий, а я кубатурю, что за типаж? Недавно столкнулся с ним на лестнице, что-то фейс показался знакомым, чуток бы – и с лестницы столкнул, да мальчишка сверху помешал. Ты-то сама откуда про этого фраера узнала?

Валентина Дмитриевна тяжело вздохнула:

– Да я его уже с неделю наблюдаю, как он за мной слежку ведёт. Срисовала его, так у вас принято выражаться?

– С волками жить – по волчьи выть. – Бывший муж властно и настойчиво приобнял бывшую жену.

– Подожди, костюм школьный помнёшь. Где мой халатик? – И Валентина Дмитриевна скоренько освободилась от униформы и прошла в душ. Петруха пристально проводил её долгим взглядом. Всё было у женщины на месте: высокая грудь, аккуратная такая попка, гибкая талия и стройные ноги. Она совсем не походила на ту учительницу, да ещё русского языка, которых в школе не иначе как мымрами не называют.

– Ты смотри, синяков мне не наставь, – отбивалась она в постели от настырного теперь уже любовника. – Хватит того, что Андрей подозревает меня во всех смертных грехах. Выследил он нас, как первоклассников, ученика в твоём подъезде нашёл.

– А хочешь, я ему по ходу враз желания и следить за тобой, и…

– Не хочу. Он хоть парень со странностями, но всё-таки стихи пишет и вообще человек культурный.

– А я, по-твоему, не культурный?

Здесь Валентина закатила прежнему супругу такой оргазм, что он разом забыл свои претензии на звание культурного человека. Со всей звериной страстью он тискал бывшую жену в своих объятьях, и потом они ещё долго приходили в себя.

Вечером, памятуя о том, что лучший способ защиты – нападение, Валентина, улучив момент, когда разговор зашёл о таёжных похождениях двух охотников за натурализмом, выложила перед супругом вырезки старцевских очерков из «Енисея» о визите к золотодобытчикам.

– Почитай, что твой друг пишет, распустил хвост, как павлин, и торжествует. Наверное, и гонорар неплохой получил, и материалом для будущей книги запасся…

– Деньгами меня попрекаешь, а знаешь, одна умная женщина когда-то сказала, что мы, поэты, работаем для Вечности. Понимаешь, для ВЕЧ-НОС-ТИ!!

– Что-то за такую работу, да ещё и для вечности, не очень гонорарами балуют? – продолжала нагнетать ситуацию Валентина.

«Нам не дано предугадать,

Как наше слово отзовётся…»

– За Тютчева спрятался. Так Фёдор Иванович – дипломат. Он не стихами себе на существование зарабатывал.

Короче, не сказать, что поругались, но спать улеглись поврозь, и Валентина совсем забыла, что хотела сравнить темпераменты бывшего и нынешнего мужа, а тот вспоминал, как хорошо он начинал свою поэтическую карьеру. Как, заглянув однажды на магинском базарчике в ларёк с периодической печатью, купил в нём сборничек стихов «Годовые кольца» красногорского поэта Романа Лунина, как поразили его эти стихи своей образностью, необычностью, и как потом, когда сам уже начал писать стихи, набрался смелости и отправил Роману свои довольно-таки несовершенные вирши, но красногорский литератор, печатавшийся тогда уже в московских журналах, разглядел в нём зачатки какого-то рода. Пригласил на литературный семинар «Дивногорская весна» таких же, как и Андрей, начинающих стихотворцев. Город гидростроителей тогда радушно принял творческую молодёжь. Кроме разбора и взаимного чтения стихов организовали им экскурсию на Красногорскую ГЭС, и сам начальник строительства Бочкин беседовал с ними под кадкой у развесистой пальмы, а красногорское телевидение снимало эту встречу и беседу с выдающимся человеком. «Нет, с литераторами коммунисты всё-таки умели работать… и доработались. – Уже засыпая, Ветлицкий вспомнил, что с диссидентами они так и не смогли наладить отношений, как потом пел один из них про Никиту Сергеевича: «И проглядел талант Пастернака…» – Одно оправдывало во всём его «коммунистическом» прошлом – то что ни единой строки, восхваляющей тот строй, у Андрея не было, и не потому, что он тоже видел тупиковую суть строительства коммунизма, Ветлицкий даже хотел воспеть «гром побед социалистического строя», тогда подобные стихи очень даже приветствовались, но не получалось у него примазаться к подобным реляциям, и это хоть как-то извиняло писательство молодого литератора за всю его безыдейность и рефлексию. Теперь Валентина да и Мирра Нестеровна посмеиваются над его инфантильностью, но если он такой, какой есть. Растревожив себя подобными мыслями, Андрей ещё долго не мог заснуть и, словно в пику нынешним отношениям с Валентиной, вспоминались отрывки начала его встреч со своей первой женой Людмилой. Тогда, под осень, в их городе зарядили унылые дожди – стучали по жестяным карнизам подоконников, множеством светлых струек спадали с деревьев, и в слабом свете фонарей те казались покрытыми прозрачными накидками. Крупные капли воды, скользящие по проводам, попадали под голубые лучи фонарей и, наполняясь холодным светом, исчезали, а из темноты набегали новые, и было таинственным перемещение холодных дрожащих огней. Люда следила за ними, а он за ней, и душа наполнялась жалостью к этому беззащитному существу, словно предчувствовал, что жизнь его девушки, а позднее жены станет такой трагической и короткой. Ветлицкому предстояла преддипломная практика, и он должен был вскоре уехать. Напоминание о предстоящей разлуке больно задело обоих; сразу стал заметен промозглый ветер, налетающий из-за реки, неуютная чернота ночи, и Люда вскоре ушла, а он ещё долго мок на хлипком мостике через канаву неподалёку от её дома. В доме том Андрей был только раз. Как-то ездили за город и возвращались голодные, усталые… Зашли к ним: дряхлый кот встретил их равнодушным взглядом, в узком простенке стучали громоздкие часы – всё в доме было серым и тесным, казалось давно пришедшим в негодность. Не верилось, что Люда живёт здесь, трогает пыльные гири часов, рассохшиеся дверцы дубового шкафа, читает старинные фолианты, теснящиеся за этими дверцами неровными рядами. И дом, и окрестности деревянного пригорода казались неясным видением, стоило покрепче зажмуриться,