Жизнь и смерть графа Дракулы. Подлинная биография одного культурного героя - Михаил Павлович Одесски - Страница 20
- Предыдущая
- 20 / 52
- Следующая
20
Итак, «Сказание» специфично тем, что основано на сведениях, собранных за границей, вдобавок, может, за границей и создавалось. «Русский посол, приехавший до августа 1485 г., – суммирует Я. С. Лурье, – имел полную физическую возможность написать это произведение на основе устных рассказов, услышанных во время пребывания в Будине, Варадине и Молдавии. Задержанный в 1484 г. в Белгороде (Аккермане, то есть в Турции. – Примеч. авт.), посол получил и вынужденный досуг для письменных занятий»[176].
Относительная пространственно-временная приближенность автора «Сказания» к описываемым событиям отразилась и на лексике: опираясь на «анекдоты», которые рассказывали иноземцы (или в иноземной среде), он в собственном тексте сохраняет иностранные слова («поклисарь», «сиромах»), а также – сталкиваясь с неразрешимыми переводческими трудностями – прибегает к «потенциальным словам», к словотворчеству («зломудрый»). Неудивительно, что «Сказание» до определенной степени достоверно.
Но важно учитывать, что автор, описывая Валахию, сведения собирал в Венгрии (и, возможно, в Молдавии). Валахия оставалась для него «незнаемой» страной, что не компенсировалось даже конфессиональной общностью: католическая Венгрия в «Сказании» зримее и понятнее, чем православная Румыния. Более того, Валахия прямо мифична, ведь автор ориентировался на устные «анекдоты», в которых информация «кодировалась» по фольклорно-мифологическим законам.
Румыния изображена сказочным – вне каких-то особых «этнографических» подробностей, без имени столицы – государством, где реализована утопия «грозного» царя. Короче говоря, Валахия – это страна Дракулы и «дракулических» (вроде Влада Монаха) воевод, а Дракула – демонический государь со всеми подобающими атрибутами: жестокостью, остроумием, даром колдуна.
Образ Дракулы отнюдь не формулируется как альтернатива привычному на Руси образу властителя. Правдоподобнее здесь другая логика, напоминающая позднейшие сочинения Пересветова. Дракула – повелитель «антимира». Его кровожадную изощренность европейцы воспринимали в качестве некой восточной экзотики, абсолютно неуместной в «цивилизованной» державе. Когда во время войны Алой и Белой Розы Джон Типтофт граф Вустерский (1427–1470) – на дипломатической службе при папском дворе в 1457–1459 гг. он стяжал «значительную славу в самой Италии своими образцовыми латинскими ораторскими речами»[177] и, вероятно, там же наслушался об эффективных «дракулических» методах[178] – посадил на кол мятежников, то его самого казнили за поступки (как гласил приговор), «противные законам данной страны». Но у «аномального» государя есть чему поучиться. Государю «нормальной» Москвы, к примеру, не худо бы освоить навыки «грозного» – жестокого, но справедливого – управления[179]: что получалось у «зломудрого» Дракулы, еще краше смотрелось бы на Святой Руси.
Кроме того, не исключено, что Курицын не просто фиксировал слухи и подобную фольклорную информацию, но также осознавал магический подтекст «Сказания о Дракуле». Здесь необходимо напомнить о другом его сочинении – «Лаодикийском послании». Послание начинается цепочкой загадочных афоризмов, где первое слово каждого последующего повторяет первое слово предыдущего: «Душа самовластна, заграда ей – вера. Вера – наказание, ставится пророком. Пророк – старейшина, исправляется чудотворением…» и т. д.[180] За афоризмами следует таблица из 40 клеток, в каждой из которых помещено по две буквы – красная (киноварь) и черная. Буквы, включенные в квадраты, заменяют друг друга, что образует шифр, который использовал Курицын, подписывая послание своим закодированным именем. И содержание текста, и магия алфавита, и прижизненная репутация – все свидетельствует о специфических интересах автора, которые могли помочь ему при осмыслении образа государя-чернокнижника.
В заключение стоит отметить, что на Руси, несмотря на разгром еретиков и исчезновение Курицына, «Сказание» охотно читали и копировали вплоть до XVIII в., а в XVI в. некий монах из Волоколамского монастыря прозывался Дракула Вассиан. Если он не принадлежал к выходцам из Румынии[181], то имя (или прозвище) странного монаха заставляет задуматься о причудливом отношении русских к его знаменитому тезке.
Какой смысловой ореол окружал в ту пору мирское имя или прозвище Дракула? Как его воспринимало русское ухо – как бранное, уничижительное, нейтральное или почетное? Высказываемся за последние оттенки, и вот почему. Оно принадлежит к ряду «литературных» имен русского ономастикона – таких, как Плакида… Китоврас… Уруслан… Езоп… К этому же ряду относится русское мирское имя Бова… Сонм «литературных» имен XVI в. – это сонм образцовых персонажей, собор героев, богатырей, мудрецов, пусть и не безупречных с церковной точки зрения. Нет никаких оснований полагать, что Дракула среди них – белая ворона… Контекст «исторического» среза также не позволяет приписывать прозвищу Дракула пейоративный оттенок. Как известно, в общественном сознании валашский князь достаточно рано стал ассоциироваться с Грозным[182].
Именно в непременной связке с Грозным Дракула впервые проник в новую русскую культуру. Характеризуя литературу в канун воцарения Ивана Грозного, Н. М. Карамзин указал повесть о Дракуле и увенчал краткий ее реферат меланхолическим заключением: «Автор мог бы заключить сию сказку прекрасным нравоучением, но не сделал того, оставляя читателям судить о философии Дракулы, который лечил подданных от злодейства, пороков, слабостей, нищеты и болезней одним лекарством: смертию!» (том VII, глава IV)[183]. А в 1843 г. второстепенный литератор Б. М. Федоров (он увлекался древностью и общался с Карамзиным) выпустил третью часть исторического романа «Князь Курбский», где дворцовый сказочник, развлекая Ивана Грозного «сказкой о Дракуле» (со ссылкой в тексте романа на «Историю» Карамзина), завершает «сказку» карамзинской сентенцией: «Хороша строгость с разумом, хорошо правосудие – с милостью»[184].
Итак, до романа Стокера (в «исторической» перспективе) популярность Дракулы в России, как и в других странах Европы, оставалась весьма локальной: кровавый правитель небольшого государства – то ли тиран, то ли борец за справедливость. И разумеется, никакой не вампир.
А вот словесный портрет Дракулы, который оставил в сочинении «О войнах готов» (1470-е) епископ Николай Модрушский (Niccolo Modrussa; ум. 1480), видевший воеводу при дворе Матьяша Корвина: «Он был не особенно высок, но очень крепок и силен, с холодной и ужасающей внешностью, с орлиным носом, раздувающимися ноздрями, с узким багровым лицом; длинные ресницы обрамляли зеленые навыкате глаза, густые черные брови делали их грозными. Он брил щеки и подбородок, но носил усы. Вздувшиеся вены на висках делали голову больше, голову соединяла с телом бычья шея, черные кудрявые волосы ниспадали на широкие плечи»[185].
Вампир в литературной традиции
Глава 4. «Граф Дракула» Брэма Стокера
Образ Дракулы, кровожадного и хитрого вампира, извечного врага рационального стремления человека к добру, сейчас, наверное, может быть назван одной из наиболее популярных фигур современной паракультуры. Нарисовав портрет «не-мертвого» и снабдив его тщательно выверенным и
- Предыдущая
- 20 / 52
- Следующая